Чайна Мьевилль 
Кракен

Издательский текст http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=51854366
«Кракен»: Эксмо; М.; 2020
ISBN 978-5-04-109040-1
Аннотация

Билли Хэрроу работает в лондонском музее. Во время экскурсии открывается пропажа главного экспоната – аквариума с гигантским кальмаром, а следом и исчезновение охранника. На допросе в полиции Билли узнает о существовании спецотдела, занимающегося многочисленными сектами Лондона. По неизвестной причине Билли становится объектом охоты бессмертных асассинов, а затем и ключевым игроком в партии паникующего перед апокалипсисом оккультного Лондона, населенного магами-фишечниками, чудовищами и богами.

Чайна Мьевиль
Кракен

Для Марка Булда, товарища по тентаклям

China Miéville
KRAKEN
Copyright © China Miéville 2010

© С. Карпов, перевод на русский язык, 2020
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Благодарности

За всяческую помощь с этой книгой я чрезвычайно благодарен Марку Булду; Мику Читему; Джули Крисп; Мелисанде Эканик; Саймону Кавано; Хлое Хили; Динне Хоук; Питеру Лейвери; Джемиме Мьевиль; Дэвиду Меншу; Сэнди Рэнкин; Максу Шэферу; Джесси Судальтеру и моим редакторам Крису Шлюпу и Джереми Треватану. Моя искренняя благодарность всем в Del Rey и Macmillan.
Музей естествознания и Центр Дарвина, конечно же, реальные места – в последнем находится реальный Architeuthis, – но за их изображенные здесь сомнительные версии всю ответственность несу я. За невероятное гостеприимство и внутренний доступ я очень благодарен всем, кто работает в этих реальных организациях, особенно Патрику Кэмпбеллу, Оливеру Криммену, Мэнди Холлоуэй, Карен Джеймс и Джону Лэмбсхеду.
Стихи в 19-й главе, «Кракен пробуждается», – авторства Хью Кука, и я очень благодарен его семье за разрешение их воспроизвести. Из всех многочисленных писателей, музыкантов, художников и исследователей, которым я обязан, в первую очередь я благодарен в связи с этой книгой Хью Куку; Burial; Хью Харману и Руди Айзингу; Уильяму Хоупу Джонсону; Pop Will Eat Itself; Цунему Кубодере и Киеси Мори; Жюлю Верну; Герберту Уэллсу и Япетусу Стинстрапу.

 Зеленая волна с боков спадает
Когда со дна меня сезоны гонят.

Хью Кук, «Кракен пробуждается»

В море много святых. Ты же знаешь? Знаешь. Ты уже большой мальчик.
В море много святых, и так было издавна. Они там дольше, чем что угодно. Святые были даже раньше богов. Они их ждали – и они там до сих пор.
Святые питаются рыбой и моллюсками. Кто-то ловит медуз, а кто-то ест мусор. Некоторые святые едят что попало. Они прячутся под камнями; они выворачиваются наизнанку; они плюются спиралями. Чего только святые не делают.
Сложи руки в такую форму. Вот так. Пошевели пальцами. Ну вот, получился святой. Смотри, вот еще один! Теперь они дерутся! Твой победил.
Больших спиральных святых уже нет, но еще есть похожие на мешки и похожие на клубки и еще такие, которые похожи на хламиды с развевающимися рукавами. Какой твой любимый святой? Я назову своего. Но погоди – сперва, знаешь ли ты, почему они святые? Все они – святая семья, все они родственники. Друг друга и… знаешь, кого еще?
Правильно. Богов.
Ну хорошо. Кто тебя создал? Ты знаешь, что отвечать.
Кто тебя создал?

Часть первая
Экспонаты

1

Обыденный предвестник гибели в рекламных щитах-бутербродах резко ушел со своего поста у ворот музея, где простоял последние несколько дней. На щите спереди было олдскульное пророчество о конце света; на том, что болтался сзади, было написано: «Забейте».

Внутри через большой зал, мимо двойной лестницы и гигантского скелета, громко шагая по мрамору, прошел человек. За ним наблюдали каменные животные. «Так-с», – повторял он.
Его звали Билли Хэрроу. Он бросил взгляд на огромные искусственные кости и кивнул. Как будто поздоровался. Было чуть позднее одиннадцати утра, октябрь. Зал заполнялся. У стойки его ждала группа, поглядывая друг на друга с вежливой застенчивостью.
Там были два молодых человека лет двадцати, с гиковскими прическами. Дразнили друг друга парень и девушка, вчерашние подростки. Она, очевидно, пришла, только чтобы побаловать его. Была пара постарше и отец лет тридцати с маленьким сыном. «Смотри, обезьянка, – сказал он. Показал на животных, вырезанных на желобках, оплетающих музейные колонны: – А видишь ящерицу?»
Мальчик едва глянул. Смотрел он на кости апатозавра, которые как будто поприветствовал Билли. А может, подумал Билли, на стоящего за ними глиптодонта. В первом зале Музея естествознания у каждого ребенка имелся свой любимчик, и у самого Билли это был глиптодонт – полусферический великан-броненосец.
Билли улыбнулся женщине, продававшей билеты, и охраннику за ее спиной.
– Это мои? – спросил он. – Ну ладно, народ. Поехали?

Он, моргая, протер очки, повторяя выражение и движения, которые его бывшая однажды назвала очаровательными. Он был младше тридцати и выглядел моложе; на лице слишком много веснушек и слишком мало щетины, чтобы называть его «Билл». С возрастом, подозревал Билли, он в стиле ДиКаприо просто станет похож на высохшего ребенка.
Черные волосы Билли были растрепаны в слабом подобии модного стиля. Носил он не самый безнадежный верх, дешевые джинсы. Когда он только начинал работать в Центре, ему нравилось думать, что для такой работы он выглядит неожиданно круто. Теперь он знал, что этим никого не удивить, что больше никто не ждет, чтобы ученые выглядели как ученые.
– Итак, вы пришли на тур по Центру Дарвина, – сказал он. Вел он себя так, будто присутствовавшие пришли ознакомиться со всей исследовательской организацией, посмотреть на лаборатории и кабинеты, картотеки, шкафы с бумагами. А не ради одного-единственного предмета во всем здании.
– Я Билли, – сказал он. – Я куратор. Это значит, что я занимаюсь каталогами, консервацией и всем таким. Я здесь уже давно. Когда я только пришел, я хотел специализироваться на морских моллюсках. Знаешь, что такое моллюск? – спросил он мальчика, который кивнул и спрятался. – Правильно, улитки.
Моллюски были темой его диссертации.
– Ну хорошо. – он надел очки. – Следуйте за мной. Здесь работают люди, так что попрошу быть потише и умоляю ничего не трогать. У нас везде щелочи, токсины и всякие прочие ужасы.
Один из молодых людей начал спрашивать: «А когда мы увидим?..» Билли поднял руку.
– Можно я быстренько?.. – сказал он. – Давайте объясню, как у нас все пройдет. – У Билли выработались собственные бессмысленные идиосуеверия, и по одному из них называть то, ради чего все пришли, до того, как они это увидят, – к беде.
– Я покажу вам разные места, где мы работаем, – глупо говорил он. – Все вопросы сможете задать потом: время у нас все-таки ограничено. Давайте сперва закончим экскурсию.
Ни один куратор или исследователь не был обязан проводить экскурсии. Но многим приходилось. Билли уже не ворчал, когда наступала его очередь.
Они вышли и прошли через сад к Центру, со стройкой с одной стороны и кирпичной филигранью Музея естествознания – с другой.
– Пожалуйста, не фотографируйте, – сказал Билли. Ему было все равно, подчинятся они или нет: его дело – повторять это правило. – Это здание открылось в 2002 году, – сказал он. – И, как видите, мы расширяемся. В 2008-м у нас будет новый корпус. Центр Дарвина – это семь этажей заспиртованных экспонатов. То есть они хранятся в формалине.
Будничные коридоры вели навстречу вони.
– Господи… – пробормотал кто-то.
– И в самом деле, – сказал Билли. – Это называется дерместариум. – За внутренними окнами стояли стальные контейнеры – как маленькие гробы. – Здесь мы очищаем скелеты. Избавляемся от гадости. Dermestes maculatus .
На видео на компьютерном экране у боксов какую-то отвратительную и соленую на вид рыбу поедал рой насекомых.
– Фу-у, – сказал кто-то.
– Камера стоит в боксе, – сказал Билли. – По-английски они называются кожеедами. Они съедают все и оставляют только кости.
Мальчик улыбнулся во весь рот и стал дергать папу за руку. Остальная группа улыбалась пристыженно. Жуки, поедающие плоть; иногда жизнь правда похожа на Би-муви.
Билли обратил внимание на одного из парней. На нем был костюм в стиле «прощай, молодость» – помятый и аристократический вид, странный для такого молодого человека. На лацкане – значок с узором, похожим на раскинувшийся астериск, где две спицы кончались завитками. Он записывал. С огромной скоростью заполнял блокнот.
Таксономист как по характеру, так и по профессии, Билли давно пришел к выводу, что на эту экскурсию ходит не так много типов людей. Это дети – в основном мальчики, стеснительные и вне себя от радости и с глубокими познаниями обо всем, что видят. Это их родители. Это робкие люди лет двадцати – с таким же гиковским восторгом, как у детей. Это их подружки и парни, упражняющиеся в терпении. Иногда заносило несколько туристов.
И это одержимые.
Они единственные знали больше, чем маленькие дети. Иногда они молчали, иногда перебивали Билли слишком громкими вопросами или поправляли в научных деталях с утомительной хлопотливой дотошностью. За несколько последних недель он отмечал наплыв таких посетителей.
– Какое-то августовское обострение, – говорил Билли своему другу Леону несколько дней назад, когда они выпивали вечером в пабе на Темзе. – Сегодня пришел один весь в значках Звездного флота. Жаль, не в мою смену.
– Фашист, – сказал Леон. – Откуда это у тебя такие предубеждения против задротов?
– Я тебя умоляю, – сказал Билли. – Это тогда была бы ненависть к себе, нет?
– Да, но ты еще куда ни шло. Ты, как бы это, под глубоким прикрытием, – сказал Леон. – Можешь улизнуть из задротского гетто, спрятать свой значок и вернуться с едой, одеждой и вестями из внешнего мира.
– М-м-м, как жирно.
– Ладно, – сказал Билли, когда мимо прошли коллеги. – Кэт, – бросил он ихтиологу, – Брендан, – другому куратору, который ответил:
– Как оно, Пробирочный?
– Пройдемте дальше, – сказал Билли. – И не волнуйтесь, скоро будет самое интересное.
«Пробирочный?» – Билли заметил, что один-два из его подопечных гадают, не послышалось ли им.
Прозвище зародилось на пьяных посиделках с коллегами в Ливерпуле, еще в его первый год в Центре. Это была ежегодная профессиональная конференция кураторов. После целого дня разговоров о методологиях и истории консервации, музейных планах и политике стендов вечернее расслабление началось с вежливой беседы на тему «А как вы к этому пришли?», затем превратилось в сеанс, когда все в баре один за другим рассказывали о своем детстве, а эти монологи, в свою пьяную очередь, стали раундом игры, которую кто-то окрестил Биографическим блефом. Каждый должен был привести о себе какой-то предположительно экстравагантный факт – однажды съел слизняка, участвовал в сексе вчетвером, пытался сжечь школу и так далее, – после чего истинность заявления выносилась на бурные дебаты.
Билли с каменным лицом заявил, что он – результат первого в мире успешного экстракорпорального оплодотворения, но лаборатория отреклась от него из-за внутренней политики и сомнений насчет согласия на эксперимент, почему официальные лавры и отошли кому-то другому через несколько месяцев после рождения Билли. Во время допроса о подробностях он с хмельной легкостью называл врачей, место, легкое осложнение во время процедуры. Но не успели все сделать ставки и услышать разоблачение, как разговор внезапно свернул в другую сторону и игру забросили. Уже два дня спустя, в Лондоне, коллега по лаборатории спросил, правда это или нет.
– Естественно, – сказал Билли с безэмоциональным дразнящим намеком, который означал и «конечно», и «конечно нет». С тех пор он и придерживался этого ответа. Хотя он сомневался, что ему кто-то верил, прозвище «Пробирка» и его вариации оставались в ходу.

Они прошли очередного охранника, большого и агрессивного, сплошь бритая голова и мускулистая упитанность. Он был на несколько лет старше Билли, и звали его Дейн Как-то Там – судя по тому, что слышал Билли. Билли кивнул и, как обычно, попытался поймать его взгляд. Дейн Этот-Самый, как обычно, проигнорировал скромное приветствие – к непропорциональной обиде Билли.
Но когда дверь закрывалась, Билли заметил, что Дейн признал кое-кого другого. Охранник чуть кивнул напряженному молодому человеку со значком – одержимому, который кратко стрельнул глазами в ответ. Билли заметил это с удивлением, а сразу перед тем, как дверь между ними закрылась, он заметил, что Дейн смотрит на него.

Знакомый Дейна не отвечал на взгляд Билли.
– Чувствуете, как похолодало? – спросил Билли, качая себе головой. Поторопил их через двери с временным замком. – Чтобы остановить испарение. Следим за пожарной безопасностью. Потому что, ну, здесь хватает старого доброго спирта, так что… – он изобразил руками медленный взрыв.
Посетители замерли на месте. Они были в лабиринте экспонатов. Упорядоченных причуд. Километры полок и банок. И в каждой – неподвижно зависшее животное. Даже звук вдруг показался бутилированным, будто кто-то накрыл всех крышкой.
Экспонаты бездумно сосредоточились, некоторые позировали с бесцветными кишками наружу. Камбала в коричневых контейнерах. Банки сгрудившихся и посеревших мышей – гротескные грозди, как маринованный лук. Бедолаги с лишними конечностями, зародыши в загадочных позах. Расставленные аккуратно, как книги.
– Видите? – сказал Билли.
Еще одна дверь – и они увидят то, за чем пришли. Билли по неоднократному опыту знал, как все будет.
Когда они войдут в аквариумный зал – помещение в сердце Центра Дарвина, – он даст посетителям момент без лишней болтовни. Большой зал, обставленный очередными стеллажами. Там были еще сотни бутылок – от тех, что по грудь, до тех, что со стакан воды. Во всех находились траурные морды животных. Линнеевский декор; от класса к классу. Там были стальные баки, шкивы, свисавшие как лозы. Никто и не заметит. Все уставятся на огромный аквариум посреди зала.
Вот ради чего они пришли – ради здоровой розоватой штуковины. Ради всей ее неподвижности; ради ран разложения в замедленном действии, шрамов, туманящих раствор; вопреки съеженным и утраченным глазам, тошнотворному цвету; вопреки выверту мотка щупалец, словно их выжимали. Ради всего этого – вот ради чего они здесь.
А оно так и будет висеть, это абсурдно массивное существо с щупальцами цвета сепии. Architeuthis dux . Гигантский кальмар.

– 8,62 метра в длину, – скажет наконец Билли. – Не самый большой из виденных в истории, но и не карапуз. – Посетители облепят стекло. – Его нашли в 2004 году рядом с Фолклендскими островами. Он находится в растворе из соли и формалина. Аквариум делали те же люди, которые создавали аквариумы для Дэмьена Херста. Ну знаете, куда он поместил акулу? – Все дети придвинутся к кальмару как можно ближе.
– Его глаза были двадцать три или двадцать четыре сантиметра в диаметре, – скажет Билли. Люди прикинут на пальцах, а дети мимикрически распахнут собственные глаза. – Да, как тарелки. Как обеденные тарелки. – Каждый раз, когда он это говорил, представлял собаку из Ханса Кристиана Андерсена. – Но глаза консервировать трудно, поэтому их нет. Мы ввели в них то же вещество, что и в аквариуме, чтобы они не гнили изнутри. Его поймали живым.
За этим снова последуют охи. Мысли про армию щупалец, двадцать тысяч лье, сражение с топором против богомерзости из глубин. Хищный мясной цилиндр – конечности-канаты разворачиваются, с жуткой цепкостью находят корабельный леер.
Ничего подобного. Гигантский кальмар на поверхности был слаб, дезориентирован, обречен. Испуганный воздухом, сокрушенный собственным весом, – он наверняка просто хрипел через сифон и трепыхался, гелевая масса умирания. Но не важно. Его масштаб едва ли можно свести к тому, как все было на самом деле.
Кальмар будет таращиться просторными и пустыми глазницами, а Билли – отвечать на знакомые вопросы: «Его зовут Арчи». «От «Архитевтис». Дошло?» – «Да, хотя мы думаем, что это девочка».
Когда он прибыл, во льду и в защитных покровах, Билли помогал его разворачивать. Это он массировал мертвую плоть, разминал ткани, чтобы почувствовать, где распространился фиксатор. Билли так им увлекся, что словно каким-то образом его не замечал. Только когда они закончили и поместили тело в аквариум, его и накрыло, реально поразило. Он смотрел, как кальмар преломляется в стекле, если подходить и отходить, – магическое неподвижное движение.
Это был не голотип – не из тех заспиртованных платоновских образцов, которые определяют прочих себе подобных. И все же кальмар был целым, и его никогда не вскроют.
Рано или поздно какое-то внимание посетителей зацепят другие экспонаты. Сложенная лента сельдяного короля, ехидна, колбы с обезьянами. И в конце зала – шкаф со стеклянной дверцей, с тринадцатью баночками.
– Кто-нибудь знает, что это? – скажет Билли. – Давайте я вам покажу.
Они отличались буреющими чернилами и старинной угловатостью почерка на надписях.
– Их коллекционировал непростой человек, – скажет Билли детям. – Можете прочитать? Кто-нибудь знает, что это значит? «Бигль»?
Некоторые схватывали на лету. Если схватывали, то таращились на подколлекцию, невероятно расставленную на повседневных полках. Зверюшки, собранные, усыпленные, консервированные и каталогизированные во время экспедиции в южноамериканские моря два века назад юным натуралистом Чарльзом Дарвином.
– Это его почерк, – скажет Билли. – Он был молод, еще не пришел к своим реально важным выводам, когда собирал этих. Отчасти они и подали ему идею. Это еще не вьюрки, но все началось с них. Скоро будет столетие его путешествия.
Очень редко кто-то пытался поспорить с Билли насчет догадки Дарвина. Билли не поддавался на провокации.
Даже эти тринадцать стеклянных яиц с теорией эволюции и все собранные за столетия крокодилы цвета чая и глубоководные нелепицы не вызывали интереса по соседству с кальмаром. Билли понимал важность этих вещичек Дарвина, пусть ее не понимали посетители. Неважно. Войдите в зал – и вы пересечете радиус Шварцшильда вокруг чего-то необыкновенного, а сингулярностью будет этот труп цефалопода.

Так, знал Билли, все и пройдет. Но в этот раз, открыв дверь, он остановился и несколько секунд просто смотрел. Подошли посетители, упираясь в его неподвижность. Они ждали, не понимая, что им показывают.
В центре зала было пусто. Все банки взирали на место преступления. Девятиметровый аквариум, тысячи галлонов соленого формалина и сам мертвый кальмар пропали.

2

Как только Билли поднял переполох, его окружили коллеги – все глазели и требовали объяснить, что происходит и какого черта, где, где хренов кальмар?
Они спешно выпроводили посетителей. Все, что потом помнил Билли об этом торопливом завершении, – как хныкал маленький мальчик, безутешный от того, что ему не показали то, за чем он пришел. Биологи, охранники, кураторы приходили и таращились с глупым выражением на гигантское отсутствие в аквариумном зале. «Что?..» – говорили они, прямо как Билли, и еще «Куда?..».
Разошлись слухи. Люди бегали с места на место, словно что-то искали, словно что-то куда-то завалилось и наверняка найдется под шкафом.
– Он же не мог, он же не мог, – говорила биофизик по имени Джози, и да, нет, не мог, только не исчезнуть – столько метров мяса из пучин не могли просто пропасть. Никаких подозрительных кранов. Никаких гигантских мультяшных дырок в стене в форме аквариума или кальмара. Кальмар не мог быть украден, но все же вот был. Точнее, его-то не было.
На этот случай протокола не имелось. Что делать в случае утечки химикатов – продумано. Если разобьется банка с экспонатом, если не сойдутся результаты, даже если впадет в буйство участник экскурсии – следуешь конкретному алгоритму. Но это, думал Билли, какого хрена?

Наконец прибыла полиция, ворвалась топочущей толпой. Персонал стоял в ожидании, сгрудившись, будто замерз, будто промок в бентической воде. Офицеры пытались взять показания.
– Боюсь, я не понимаю… – говорили они.
– Его нет .
Место преступления было закрыто, но так как Билли обнаружил пропажу, ему разрешили остаться. Он дал показания, стоя рядом с отсутствием. Когда он закончил, а офицер отвлекся, Билли отошел. Наблюдал, как работает полиция. Офицеры смотрели на старинных животных, пялившихся в ответ; на все, что и близко не напоминало гигантский аквариум; на разные места, где никак не могло быть чего-то такого большого и пропавшего, как архитевтис.
Они обошли помещение с рулеткой, словно от них что-то скрывали измерения. Билли не мог предложить ничего умнее. Зал казался огромным. Остальные аквариумы казались брошенными и далекими, экспонаты – извиняющимися.
Билли уставился на раму, где должен стоять аквариум с архитевтисом. Он все еще был на адреналине. Слушал офицеров.
– Ты, блин, что полегче спроси…
– Черт, ты понимаешь, что это значит?
– Даже не начинай. Дай сюда рулетку.
– Серьезно, я тебе отвечаю, это глухарь, по-любому…
– Кого-то ждем, приятель? Приятель? – это уже к Билли, наконец-то. Офицер просил его свалить, на грани вежливости. Билли присоединился к остальному персоналу снаружи. Они волновались и бормотали, разбившись примерно по специализациям. Билли видел спор среди директоров.
– О чем они? – спросил он.
– Закрывать музей или нет, – сказала Джози. Она кусала ногти.
– Чего? – Билли снял очки и агрессивно заморгал на директоров. – Что за споры на ровном месте? Какого размера должна быть кража, чтобы закрыться?
– Дамы и господа! – старший полицейский похлопал в ладоши для привлечения внимания. Его окружили офицеры. Они бормотали в свои плечи и слушали их. – Я старший инспектор Малхолланд. Благодарю за терпение и прошу прощения, что вас задержали. – Персонал фыркал, переминался, кусал ногти.
– Я попрошу вас никому не говорить  об этом, дамы и господа, – сказал Малхолланд. В комнату проскользнула молодая девушка-полицейская. Ее форма была мятой. Она говорила по какой-то гарнитуре, бормоча в пустоту. Билли наблюдал за ней. – Прошу не говорить об этом, – повторил он. Шепот в помещении по большей части стих.
– Так, – сказал Малхолланд после паузы. – Кто обнаружил исчезновение? – Билли поднял руку. – Вы, значит, будете мистер Хэрроу, – сказал Малхолланд. – Могу я попросить остальных задержаться, даже если вы уже сообщили нам все, что знаете? Офицеры побеседуют с каждым. Мистер Хэрроу! – Когда персонал подчинился, полицейский подошел к нему. – Я читал ваши показания. Буду благодарен, если покажете мне окрестности. Можете провести по точно тому же маршруту, по которому водили экскурсию? – Билли заметил, что женщина-офицер пропала.
– Что вы ищете? – спросил он. – Вы что, думаете, что найдете его где-то?..
Малхолланд посмотрел на него по-доброму, будто Билли умственно отсталый.
– Улики.
Улики. Билли провел рукой по волосам. Представил отметины на полу, где могла бы стоять какая-нибудь огромная злодейская лебедка. Высыхающие лужицы фиксатора в траектории – обличительной, как крошки. Ну да.
Малхолланд вызвал коллег, и Билли провел их через Центр. Показывал все, что они проходили, в лаконичной пародии на обычную программу. Офицеры тыкали в то да се и задавали вопросы. «Ферментный раствор», – говорил Билли или: «Это расписание».
– Вы в порядке? – спросил Малхолланд.
– Такое непросто осмыслить, понимаете?
Это была не единственная причина, почему Билли постоянно оглядывался. Ему казалось, он что-то слышит. Очень слабый стук, звон, как от упавшей и покатившейся мензурки. Слышал он это не впервые. Обрывки этого неуместного звука он улавливал в разные случайные моменты с того самого года, когда начал работать в Центре. Уже не раз Билли в поисках источника открывал дверь в пустую комнату или слышал слабый шорох стекла в коридоре, куда никто не мог войти незамеченным.
Он давно заключил, что эти едва слышимые звуки выдумывал его мозг. Они коррелировали с моментами волнения. Он упоминал об этом феномене другим, и хотя кое-кто реагировал с тревогой, многие рассказывали какие-нибудь истории о собственных мурашках и тиках в нервной ситуации, и Билли сохранял оптимистичный взгляд.
Команда криминалистов в аквариумном зале все еще снимала отпечатки, фотографировала и измеряла столешницы. Билли сложил руки и покачал головой:
– Это все калифорнийские. – Вернувшись туда, где снаружи аквариумного зала ждала большая часть персонала, он тихо перешучивался с коллегой насчет организаций-конкурентов. Насчет диспутов из-за методологии консервации, принявших драматический оборот. – Это все новозеландцы, – говорил Билли. – О’Ши поддался искушению.

Он не поехал прямо к себе в квартиру. Он уже давно договорился встретиться с другом.
Билли знал Леона с тех пор, как они учились в бакалаврате одного и того же института, хоть и на разных факультетах. Потом Леон поступил в докторантуру на литературной кафедре в Лондоне, хотя никогда об этом не рассказывал. С тех пор он работал над книгой под названием «Необычайное цветение». Когда Леон об этом рассказал, Билли ответил:
– Я и не знал, что ты участвуешь в Олимпиаде по херовым названиям.
– Если бы ты вынырнул из своего болота невежества, то понял бы, что название задумано, чтобы бесить французов. Оба слова не переводятся нормально на их нелепый язык.
Леон жил на такой дальней окраине Хокстона, что она с трудом считалась Хокстоном. Он развлекался в своей роли Вергилия для Данте-Билли – водил Билли на арт-хэппенинги или рассказывал о тех, которые тот не смог посетить, преувеличивал и врал об их последствиях. По их раскладу Билли оставался в вечном долгу анекдотов – всегда торчал Леону байки. Леон – тощий, бритоголовый и в дурацкой куртке – сидел на холоде снаружи пиццерии, вытянув длинные ноги.
– Где ты был всю мою жизнь, Ричмал? – вскричал он. Он уже давно решил, что голубоглазого Билли назвали в честь другого скверного мальчишки – Уильяма из «Этого Уильяма», – и нелогично окрестил его в честь автора книги.
– В Чиппинг-Нортоне, – сказал Билли, погладив Леона по голове. – В Тейдон-Буа. Как твоя жизнь ума?
Подставилась для поцелуя Мардж – партнер Леона. Блеснуло распятие, которое она всегда носила.
Он встречался с ней всего несколько раз.
– Из тех, кто не затыкается о боге? – спросил Билли у Леона после знакомства с ней.
– Да нет. Училась в монастырской школе. Отсюда и муки совести в форме Иисуса на сиськах.
Она – как водилось с девушками Леона – была привлекательной и немного грузной, чуть старше Леона – слишком старой для своей разбавленной эмо-готской внешности.
– Говори, на свой страх, «рубенсовская» или «корпулентная».
– Какая, блин? – спросил Билли.
– И пошел ты со своим «старовата»! Поли Перретт куда старше.
– Кто, блин?
Мардж работала на полставки в Саутваркском жилотделе и занималась видеоартом. С Леоном познакомилась на концерте какой-то нойзовой группы в галерее. Леон парировал шутку Билли про «Симпсонов» и ответил, что она из тех людей, которые меняют имя во взрослом возрасте, что Мардж – это сокращение от «Маргиналия».
– Чего-чего?  А как ее зовут по-настоящему?
– Билли, – отвечал тогда Леон. – Ну чего ты разнуделся?
– Мы тут наблюдали за странной компашкой голубей на берегу, вот чем мы занимались, – сказал Леон, когда Билли сел.
– Спорили о книжках, – сказала Мардж.
– Самый лучший спор, – ответил Билли. – В чем суть?
– Не сбивай с мысли о голубях, – сказал Леон, но Мардж уже отвечала:
– Вирджиния Вульф против Эдварда Лира.
– Господи всемогущий! – сказал Билли. – А можно всех посмотреть?
– Я выбрал Лира, – сказал Леон. – Отчасти из преданности букве «Л». Отчасти потому, что при выборе между дичью и буржуазной болтологией нужно беспардонно выбирать дичь.
– Ты, очевидно, не читал глоссарий к «Трем гинеям», – сказала Мардж. – Хочешь дичи? Она называла солдат «потрахателями», слово «героизм» приравняла к «ботулизму», а слово «герой», соответственно, – к «бутылке».
– Лир? – спросил Билли. – Реально? В Стране Бредовых Фантазий живет Фантастический Бред. – Он снял очки и зажал переносицу. – Ладно, что я вам сейчас расскажу. Короче, – сказал он наконец, но обнаружил, что мысли тормозят. Леон и Мардж смотрели на него.
Билли попробовал опять. Тряхнул головой. Цокнул языком, будто что-то застряло во рту. Наконец пришлось чуть ли не проталкивать информацию сквозь зубы.
– Пропал один из… пропал наш гигантский кальмар, – произнес он с ощущением, словно пробил какую-то крышку.
– Что? – сказал Леон.
– Я не… – сказала Мардж.
– Нет, я и сам понимаю не больше вашего. – Он рассказал все, шаг за невероятным шагом.
– Пропал? Что значит «пропал»? Почему я ничего не слышал? – спросил наконец Леон.
– Не знаю. Я сам думал, что… В смысле, полиция попросила нас держать это в тайне, – упс, что же я наделал? – но я не ожидал, что это действительно сработает. Я думал, к этому моменту «Стандарт» уже напечатает отдельный выпуск.
– Может, это – как оно там называется – Уведомление «Д»? – спросил Леон. – Ну знаешь, когда журналистам запрещают о чем-нибудь говорить?
Билли пожал плечами:
– Они же не смогут… Половина тургруппы небось уже весь Интернет заспамила.
– Наверняка кто-нибудь уже зарегистрировал «пропал_большой_кальмар_точка_ком», – сказала Мардж.
Билли пожал плечами:
– Может. Слушайте, когда я шел, я думал – может, не стоит… Я сам вам едва смог рассказать. Очевидно, на меня нагнали страху. Но главное тут не запреты на разглашение, главное – этот самый нюанс «совершенно невозможно».

Тем вечером, пока он возвращался домой, началась гроза – страшная, которая наполняет воздух скверным электричеством. Тучи сделали небо темно-бурым. Крыши обтекали, как писсуары.
Когда Билли вошел в квартиру в Харрингее – ровно в секунду, когда он переступил порог, – зазвонил телефон. Он уставился в окно на мокрые деревья и крыши. На крыше с другой стороны улицы вокруг какой-то задрипанной белки кружила поземка. Белка качала головой и смотрела на него.
– Алло? – сказал он. – Да, это Билли Хэрроу.
– …(неразборчиво), не торопился ты домой, блин. Ну так что, придешь, да? – сказала женщина на линии.
– Стоп, что? – Белка все еще таращилась на него. Билли показал ей средний палец и одними губами сказал: «Съеби». Отвернулся от окна и попытался не отвлекаться. – Это, простите, кто?
– Ты там чем слушаешь? Больше сам болтать горазд, чем слушать, да? Это полиция, приятель. Завтра. Уяснил?
– Полиция? – спросил он. – Мне вернуться в музей? Вы хотите…
– Нет . Участок. Твою мать, бананы из ушей вынь! – Молчание. – Ты еще там?
– Слушайте, мне не нравится ваш…
– Ага, а мне не нравится, что ты треплешься направо и налево, когда тебе ясно сказали молчать. – Она назвала адрес. Он нахмурился и записал на каком-то меню от ресторана навынос.
– Где? Это же Криклвуд . Где он – и где музей. Что за?.. Зачем посылать в музей людей из такой дали?..
– На сегодня все, приятель. Просто езжай. Завтра. – Она дала отбой и оставила его таращиться на трубку посреди стылой комнаты. Окна звучали на ветру так, будто выгибались. Билли таращился на трубку. Его раздражало, что он чувствовал себя обязанным подчиниться приказу.

3

Билли снились кошмары. И не только ему. Но пока он никак не мог знать, что в постелях от страха потело полгорода. Во сне метались сотни людей, не знавших друг друга, не сверявших друг с другом симптомы. Погода тут была ни при чем.
Путь неблизкий – до этой встречи, куда ему приказали явиться и которую он, притворяясь перед самим собой, подумывал проигнорировать. Еще он подумывал – или снова притворился, что подумывал, – позвонить отцу. Естественно, не позвонил. Начал набирать Леона, но, опять же, не набрал. Ему нечего было прибавить к тому, что он уже говорил. Хотелось рассказать об исчезновении, об этой странной краже кому-нибудь еще. Мысленно провел пробы слушателей этого телефонного звонка, но энергия собственно позвонить, что-нибудь сказать все время утекала, покидала его раз за разом.
Белка так там и сидела. Он не сомневался, что это тот же самый зверек, который следил за ним из-за стока вчера, как окопавшийся солдат. Билли не пошел на работу. Даже не знал, пойдет ли вообще кто, и не звонил проверить. Он так никому и не позвонил.
Наконец – поздно, когда небо стало серым и плоским, и позже, чем пожелала его невежливая собеседница, в каком-то вялом жесте псевдонеповиновения, – он отправился из своего квартала у коммерческого склада рядом с Мэйнор-Хаус до остановки 253-го автобуса. Шел по шуршащим фантикам, по газетам, по флаерам, призывавшим к воздержанию, которые ветер срывал один за другим с кем-то выброшенной стопки. В автобусе он смотрел на низкие плоские крыши автобусных депо – пьедесталы для листьев.
В Камдене он сел на метро, потом снова поднялся к другому автобусу. Постоянно проверял мобильник, но все, что пришло, – одно сообщение от Леона: «Че, теряли еще сокровища??» На последнем отрезке пути Билли глядел на лондонские районы, которые не знал, но которые казались назойливо знакомыми со своими второсортными предприятиями и дешевыми едальнями, фонарями, где весь год болтались, как странное белье, уличные рождественские украшения, то ли прилежно повешенные заранее, то ли оставшиеся несобранными. Он ехал в наушниках, слушал дисгармонию из MIA и подающей надежды рэп-звезды. Билли удивлялся, почему не подумал потребовать, чтобы полиция просто сама приехала за ним, если уж им восхотелось устроить штаб в этой нелепой нехоженой глуши.
Пока Билли шел пешком, даже в наушниках его напугал звук. Впервые он услышал или вообразил этот стеклянный звук вне коридоров Центра Дарвина. Освещение тем ранним вечером было какое-то не такое. «Все наперекосяк», – подумал он. Словно жирное веретено тела архитевтиса стояло в каком-то пазу и что-то поддерживало. Билли чувствовал себя как незапертая и колотящаяся на ветру ставня.
Участок находился рядом с большой улицей и был куда крупнее, чем он ожидал. Одно из тех очень уродливых лондонских зданий из горчичных кирпичей, которые, вместо того чтобы величественно стареть, как их красные викторианские предки, вообще не ветшают, а просто становятся все грязнее и грязнее.
Он долго ждал в приемной. Дважды вставал и требовал Малхолланда. «Вас скоро вызовут, сэр», – сказал первый офицер, которого он спрашивал. «Кого-кого позвать?» – переспросил второй. Билли все больше и больше раздражался, листая старые журналы.
– Мистер Хэрроу? Билли Хэрроу?
К нему подошел не Малхолланд. Это был маленький, плюгавый и очень ухоженный человек. Лет пятидесяти, в штатском – устаревшем коричневом костюме. Руки он держал за спиной. Ожидая ответа, он не раз качнулся на пятках – маленький танцевальный тик.
– Мистер Хэрроу? – спросил он голоском тоненьким, как его усики. Пожал Билли руку. – Я старший инспектор Бэрон. Вы общались с моим коллегой, Малхолландом?
– Да. Где он?
– Да нет. Его здесь нет. Дело перешло ко мне, мистер Хэрроу. Что-то в этом роде. – Он склонил голову: – Приношу извинения за то, что заставил ждать, и большое спасибо за то, что пришли.
– В смысле – переходит к вам? – спросил Билли. – Женщина, которая говорила со мной вчера вечером, не… Если честно, она вообще какая-то хамка.
– Впрочем, раз мы заняли вашу лабораторию, – сказал Бэрон, – куда вам еще пойти, а? Надо думать, пока мы не закончим, боюсь, заворачивать свои банки вы не сможете. Представьте себе, что вы в отпуске.
– Серьезно, в чем дело? – Бэрон вел Билли по коридорам с лампами дневного света. Здесь Билли осознал, какие у него грязные очки. – Почему дело перешло к вам? И вы в такой дали… В смысле, без обид…
– В любом случае, – сказал Бэрон, – обещаю, что не задержим вас дольше чем нужно.
– Не понимаю, чем могу вам помочь, – сказал Билли. – Я уже рассказал вашим все, что знал. В смысле, Малхолланду. Он где-то прокололся? Вы за ним подчищаете?
Бэрон остановился и повернулся к Билли.
– Прямо как в кино: все вот это, да? – сказал он. Улыбнулся: – Вы говорите: «Но я же все рассказал вашим офицерам», – а я говорю: «Ну, а теперь расскажете мне», – и вы мне не доверяете, и сперва мы оба темним, а через несколько вопросов вы говорите с шокированным видом: «Вы думаете, что замешан я ?» И так будем ходить кругами.
Билли лишился дара речи. Бэрон продолжал улыбаться.
– Заверяю вас, мистер Хэрроу, – сказал он, – вас никто не подозревает. Честное бойскаутское. – Он поднял ладонь.
– Я и не думал… – выдавил Билли.
– Теперь, раз мы разобрались, – сказал Бэрон, – как думаете, может, пропустим дальнейший сценарий и вы мне просто поможете? Вот и чудненько, мистер Хэрроу, – напел он своим голоском. – Вот и миленько. А теперь закончим с этим.
Билли впервые оказался в допросной. Все прямо как в телевизоре. Маленькая, бежевая, без окон. С другой стороны стола были женщина и еще один мужчина. Мужчина – лет сорока, высокий и властный. В непримечательном темном костюме. Лысоват, подстрижен под корень. Он сложил тяжелые руки и смерил Билли ровным взглядом.
Первое, на что Билли обратил внимание в женщине, – молодость. Она казалась вчерашним подростком. Это она, осознал Билли, та самая полицейская, которая мелькнула в кратком камео в музее. На ней была синяя униформа Столичной полиции, но носила она ее куда более неформально, чем, можно подумать, положено по уставу. Не застегнута, как бы накинута. Чистая, но в складках, латках и наворотах. И макияжа на девушке было больше, чем можно представить допустимым, а светлые волосы – в модной и растрепанной прическе. Она казалась ученицей, которая подчиняется букве, но бунтует против духа правил школьной формы. Она на него даже не взглянула, и он не мог разглядеть ее лицо получше.
– Ну ладно, – сказал Бэрон. Второй мужчина кивнул. Молодая полицейская стояла, прислонившись к стене, и возилась с мобильным телефоном.
– Чай? – спросил Бэрон, показывая Билли на стул. – Кофе? Абсент? Шучу, конечно. Я бы сказал: «Сигарета?» – но в наши дни, сами понимаете.
– Нет, ничего, – сказал Билли. – Я бы только…
– Конечно-конечно. Ну-с. – Бэрон сел, достал из карманов клочки бумаги и что-то в них поискал. Безалаберность казалась неубедительной. – Расскажите о себе, мистер Хэрроу. Вы вроде бы куратор?
– Ну да.
– И это значит?..
– Консервация, каталоги, все в таком духе. – Билли теребил очки в руках, чтобы не смотреть никому в глаза. Он пытался определить, куда смотрит девушка. – Консультация о стендах, сохранение всего в хорошем качестве.
– Всегда этим занимались?
– В общем, да.
– И… – Бэрон прищурился на записку. – Мне сообщили, что это вы подготовили кальмара.
– Нет. Все мы. Я… Это командная работа. – Второй мужчина сидел рядом с Бэроном, ничего не говорил и смотрел на свои руки. Девушка вздохнула и ткнула в телефон. Казалось, она во что-то играет. Она поцокала языком.
– Вы же были в музее, да? – спросил ее Билли. Она бросила взгляд. – Это вы мне звонили? Вчера? – Ее уайнхаусовская прическа запоминалась. Она ничего не ответила.
– Вы… – Бэрон показывал на Билли ручкой, все еще листая бумаги, – скромничаете. Это вы спец по спрутам.
– Не понимаю, что вы имеете в виду. – Билли поерзал. – Когда приходят такие вещи, понимаете… Мы все над ними работаем. И стар и млад. В смысле… – Он описал руками в воздухе огромность.
– Ну-ну, – сказал Бэрон. – Вы же умеете с ними управляться, да? – Он поймал взгляд Билли. – О вас все так говорят.
– Не знаю, – пожал плечами Билли. – Я люблю моллюсков.
– Какая очаровательная скромность, молодой человек! – сказал Бэрон. – Но вы никого не обманете.
Кураторы работали cо всей таксономией. Но в Центре считалось за факт, что моллюски Билли – особенные. Ударение здесь могло быть на обоих словах – «моллюски Билли » и «моллюски  Билли», которые отличались чистотой раствора, которые занимали и держали особенно драматичные баночные позы. Глупость, конечно: нельзя быть лучше в консервации каракатицы, чем в консервации геккона или домашней мыши. Но шутка не умирала, потому что в ней была только доля шутки. Хотя, сказать по правде, вначале Билли был довольно криворук. Успел наколотить немало мензурок, пробирок и колб, мокро шлепнул на лабораторный пол не одно мертвое животное, прежде чем довольно внезапно наловчился.
– При чем здесь это? – спросил Билли.
– Это при следующем, – сказал Бэрон. – Понимаете, мистер Хэрроу, вас попросили снизойти к нам – или подняться, смотря как держать карту, – по двум причинам. Первое – вы человек, который обнаружил пропажу гигантского кальмара. И второе – кое-что более конкретное. Кое-что, что вы упоминали.
Знаете, должен вам признаться, – продолжал Бэрон. – Я никогда не видел ничего подобного. В смысле, я слышал о конокрадстве. О похищениях собак, конечно же. Пара кошек. Но… – Он хохотнул и покачал головой. – Теперь вашим стражам придется держать ответ, верно? Надо думать, у вас, как в таких случаях полагается, ищут козла отпущения.
– Дейн и остальные? – спросил Билли. – Наверно. Не знаю.
– Вообще-то я говорил не о Дейне. Интересно, что вы назвали его. Я имел в виду, как говорится, другую  стражу. Но Дейну Парнеллу и его коллегам, разумеется, тоже несладко. Но о них позже. Узнаете это?
Бэрон придвинул по столу страницу из блокнота. На ней был рисунок, слабо напоминающий астериск. Два луча, длиннее остальных, завивались на конце.
– Ага, – сказал Билли. – Это нарисовал я. Это было у одного парня с экскурсии. Я нарисовал это для человека, который допрашивал меня вчера.
– Вы знаете, что это, мистер Хэрроу? – спросил Бэрон. – Можно перейти на «ты»? Знаешь?
– Откуда? Но парень с этой штукой – он все время находился при мне. У него не было времени отойти и сделать что-нибудь, ну знаете, подозрительное. Я бы заметил…
– Ты видел это раньше? – заговорил второй мужчина, впервые. Он сцепил руки так, словно от чего-то сдерживался. Его акцент был внеклассовым и без регионального говорка – настолько нейтральный, что словно искусственно выученный. – Не наводит на мысли? 
Билли помедлил.
– Простите, – сказал он. – А можно я… Вы кто?
Бэрон покачал головой. Здоровяк не изменился в лице, только медленно моргнул. Девушка оторвалась от телефона – наконец-то – и насмешливо цыкнула зубом.
– Это Патрик Варди, мистер Хэрроу, – сказал Бэрон. Варди стиснул пальцы. – Варди помогает в нашем расследовании.
«Без звания», – подумал Билли. Все полицейские, кого он встречал, были «констебль Имярек», «детектив-констебль Такой-то», «инспектор Сякой-то». Но не Варди. Варди встал и отошел к стене, из поля зрения, сделавшись неактуальной темой.
– Так ты видел  это раньше? – спросил Бэрон, постучав по бумажке. – Каракули ничего не вызывают в памяти?
– Не знаю, – сказал Билли. – Вряд ли. Что это? Мне скажут?
– Ты сообщил нашим кенсингтонским коллегам, что человек с этим рисунком выглядел – цитирую – «накрученным» или как-то так? – спросил Бэрон. – Что скажешь?
– Ну да, сообщил Малхолланду, – сказал Билли. – Как, говорите, вас зовут? – спросил он у Варди, но тот не ответил. – Я не знаю, странный был этот парень или нет, – сказал Билли Бэрону. Пожал плечами: – Иногда на кальмара приходят посмотреть всякие…
– В последнее время видел их чаще? – спросил Бэрон. – Этих… э-э… чудиков? – Варди наклонился и что-то пробормотал инспектору на ухо. Тот кивнул. – Людей, которые необычно себя ведут?
– Спрутолюбов? – сказал Билли. – Не знаю. Наверно. Была парочка в костюмах или странной одежде.
Девушка что-то записала. Он наблюдал за ней.
– Ладно, теперь скажи вот что, – продолжил Бэрон. – Происходило ли в недавнее время что-нибудь странное снаружи музея? Может быть, раздавали интересные листовки, проходили пикеты? Протесты?  Не обращал внимание на какие-нибудь еще интересные украшения у каких-нибудь еще посетителей? Знаю, я так спрашиваю, будто ты сорока, высматриваешь все блестящее. Но сам понимаешь.
– Нет, – сказал Билли. – Не понимаю. Бывает, снаружи собираются психи. А про этого парня спрашивайте Дейна. Парнелла. – Билли пожал плечами: – Как я говорил вчера, по-моему, он его узнал.
– Мы, разумеется, хотели бы переговорить с Дейном Парнеллом. Насчет того, что они с мистером Таинственным Значком друг друга знают, и всем прочем. Но мы не можем… – Варди прошептал ему еще что-то, и Бэрон продолжил: – Потому что, почти как экспонат, за которым ему было поручено присматривать, – и, разумеется, как человек со значком, – Дейн Парнелл исчез.
– Исчез?
Бэрон кивнул.
– Местонахождение неизвестно, – сказал он. – По телефону не отвечает. Ищут пожарные, ищет полиция. И почему это он исчез? Нам очень интересно  узнать, что у него найдется в ответ на наши вопросики.
– Ты с ним разговаривал? – резко спросила полицейская. Билли подскочил на стуле и уставился на нее. Она подбоченилась. Говорила быстро, с лондонским акцентом: – Ты же у нас вообще любишь поболтать, да? Разбалтываешь что ни попадя.
– Чего?.. – сказал Билли. – Мы и десяти слов друг другу не сказали с тех пор, как он начал там работать.
– Чем он занимался ранее? – спросил Бэрон.
– Я понятия  не имею…
– Только послушай, как вертится! – девушка как будто была в восторге.
Билли моргнул. Он попытался свести все к шутке, улыбнулся, надеялся, что она улыбнется в ответ, – не дождался.
– Если честно, – сказал Билли, – он мне даже не нравится. Слишком резкий. Даже не здоровался. Какие тут еще разговоры.
Бэрон, Варди и девушка безмолвно переглянулись. Пообщались о чем-то с помощью поднятых бровей и поджатых губ, нескольких быстрых кивков.
Бэрон медленно произнес:
– Ну, если что-нибудь вспомните, мистер Хэрроу, дайте нам знать.
– Ну да. – Билли тряхнул головой: – Да, обязательно. – Он поднял руки в знак капитуляции.
– Умница. – Бэрон встал. Дал Билли визитку, пожал руку так, словно благодарность была искренней, показал на дверь: – Никуда не уезжай, ладно? Возможно, мы захотим поговорить еще раз.
– Ага, наверняка захотим, – сказала девушка.
– А что значит – «человек со значком исчез»? – спросил Билли. Бэрон пожал плечами:
– Все и вся испаряются, верно? Не то чтобы он действительно «исчез»; это бы означало, что он вообще был. Для брони экскурсии ваши посетители должны оставлять телефонный номер. Мы обзвонили всех, кого вы вчера сопровождали. И господин с этой искоркой на лацкане, – Бэрон щелкнул по узору. – Эд, как он назвался на вашей стойке. Да, Эд . Он дал незарегистрированный номер, по которому никто не отвечает.
– Спеши к своим книгам, Билли, – сказал Варди, когда Билли открыл дверь. – Я в тебе разочарован. – Он постучал по бумаге: – Посмотри, что тебе могут показать Куби Дерри и Морри. – Слова были странные, но и странно знакомые.
– Подождите! Что? – спросил Билли из дверей. – Что вы сказали? – Варди только отмахнулся.

Пораженно сплавляясь обратно на юг, Билли пытался и не мог для себя объяснить эту встречу. Его не арестовали; он мог уехать в любой момент. Он держал в руке телефон, уже готовый осыпать тирадами Леона, но снова не позвонил по причинам, которые не мог облечь в слова.
Как и не поехал домой. Вместо этого Билли, охваченный нескончаемым ощущением, что за ним следят, направился в центр Лондона. Сменял кафе за книжным кафе, листал книжки в мягких обложках.
Телефон у него был без интернет-соединения, и он не взял с собой ноутбук, так что не мог проверить свою догадку насчет того, что, несмотря на его признание вчера вечером, в новостях нет информации об исчезновении кальмара. Лондонские газеты этого точно не осветили. Он не ел, хотя гулял допоздна, часами, – настолько, что сперва был вечер, а потом начало ночи. Ничем особенным он не занимался – просто угрюмо размышлял и впадал во фрустрацию, не звонил в Центр, только пытался рассмотреть все возможности.
Что возвращалось к нему раз за разом, что все эти часы глодало больше и больше, – имена, которые назвал Варди. Билли нисколько не сомневался, что уже их слышал, что они для него что-то значат. Он пожалел, что не настаивал на разъяснении, он даже не знал, как их правильно писать. Сидя в кафе, он заливался чаем, перебирая варианты на обрывках – «куби дерри», «морри», «морэ», «кобадара» и так далее.
«Есть что поискать, блин», – думал он.
По дороге домой на автобусе его внимание привлек – и он сам не знал почему – мужчина в хвосте салона. Билли пытался понять, что же такого заметил. Никак не мог его разглядеть.
Мужчина был большим и плечистым, в капюшоне, глядел в пол. Когда бы Билли ни поворачивался, тот либо сутулился, либо отворачивался в окно. Все, что они проезжали, пыталось захватить взгляд Билли.
За ним как будто наблюдали и ночные звери, и городские здания, и каждый пассажир. «У меня не должно быть такого странного ощущения», – подумал Билли. И у всего вокруг – тоже не должно. Он посмотрел на мужчину и женщину, которые только что сели в автобус. Представил, как пара проходит прямо сквозь металлическое сиденье сзади него и исчезает.
За автобусом по пятам следовала стая голубей. Им уже было время спать. Они летели, когда автобус ехал, останавливались, когда останавливался он. Билли жалел, что у него нет с собой зеркала, чтобы смотреть не поворачиваясь, чтобы увидеть ускользающее лицо этого мужчины сзади.
Они ехали на верхнем уровне, над самым аляповатым неоном Лондона, у низких крон и окон второго этажа, верхушек уличных знаков. Светлые зоны были противоположны своим океанским родственницам – поднимались в темноту, а не проникали сверху. Улица, где сияли фонари и царила флуоресценция витрин, была самым мелким и светлым местом, а небо – бездной, пронзенной звездами как биолюминесценцией. На верхнем этаже автобуса они находились на краю пучин, на кромке дисфотической зоны, во мраке которой терялись пустые офисы. Билли смотрел вверх, в глубокую ночь, словно вниз, в морскую впадину. Человек за ним тоже смотрел вверх.
На следующей остановке – не своей – Билли дождался, пока закроются двери, а потом рванул вниз по лестнице с криками: «Стойте, стойте, простите!»
Автобус его высадил и углубился во тьму, как подводная лодка. В грязном окне в хвосте автобуса Билли видел, как прямо на него смотрит тот мужчина.
– Блин, – сказал Билли. – Блин.
Он выкинул перед собой руку в защитном жесте. Стекло изогнулось, и мужчина в удаляющемся автобусе отдернулся. Очки Билли задрожали на носу. Он больше не видел, чтобы за окном – за трещиной, которая вдруг его рассекла, – кто-то двигался. Тот, кого он заметил, был Дейном Парнеллом.

4

Той странной глухой ночью Билли засиделся допоздна. Задвинул шторы в гостиной, представляя, как, пока он роется в ноутбуке, за ним наблюдает неприглядная белка. Зачем Дейн за ним следил? Как? Билли попытался думать как детектив. Получилось так себе.
Он мог позвонить в полицию. Он не видел, чтобы Дейн совершал преступление, но все же… Надо бы. Надо бы позвонить Бэрону, как тот просил. Но, несмотря на свой дискомфорт, читай «страх», Билли не хотел этого делать.
Во всем общении с Бэроном, Варди и девушкой был такой странный игровой аспект. Казалось совершенно очевидным, что его разыгрывают, держат за дурачка, что от него утаивают информацию, что о нем вообще не задумываются за пределами роли, которую уготовили в своих непроницаемых целях. Ему не хотелось замешиваться. Или – или – ему хотелось разобраться самому.
В итоге проспал он очень мало. Наутро он обнаружил, что получить доступ в Центр Дарвина не так сложно, как он представлял. Двое полицейских на входе не очень-то им заинтересовались и взглянули на пропуск для проформы. Прервали его аккуратно продуманную историю о том, что пришлось возвращаться, чтобы разобраться на столе кое с чем, что не может подождать, но он быстренько и осторожно и бла-бла. Просто пропустили.
– Не ходить в аквариумный зал, – сказал один из них. «Ну и ладно, – подумал Билли. – Ну и пожалуйста».
Он что-то искал, но понятия не имел что. Мешкал у реторт и раковин, у пластмассовых контейнеров с диафанированной рыбой – с невидимой из-за ферментов плотью, с посиневшими костями. Общая комната была забита стопками афиш для «Проекта «Бигль» – возвращения в те критические первые дни путешествий Дарвина, их воссоздания в плавучей лаборатории, китчево подделанной под «Бигль».
– Эй, Билли, – сказала Сара, другой куратор, которой тоже по какой-то причине дали допуск. – Слышал? – Она огляделась и понизила голос, сообщила какой-то настолько мимолетный и безвкусный слух, что тот вылетел в другое ухо еще до того, как она договорила. Самопорождающийся фольклор. Билли кивал, как будто соглашался, качал головой, как будто из-за шокирующей возможности, – о чем бы она там ни говорила.
– А слышал, – сказала она среди прочего, – Дейн Парнелл исчез?
Вот это  он слышал. По спине Билли снова пробежал холодок, как прошлым вечером, когда он видел Дейна в каких-то метрах от себя, за стеклом автобуса.
– Я тут говорила с одним полицейским, который дежурит в аквариумном зале, – сказала Сара, – и он говорил, они что-то слышали с тех пор, как, ну знаешь, это случилось. Какой-то звон.
– Бу-у-у, – изобразил Билли привидение. Она улыбнулась. Но подумал он: «Это же мои галлюцинации». Его как обокрали. Полиция слышит его воображение.
Он залогинился на рабочем компьютере и стал искать-пробовать бесконечные варианты имен, которые назвал Варди, сверяясь со своей исписанной бумажкой и вычеркивая одно за другим. В конце концов он ввел интерпретации «Кубодера» и «Мори». «Ох ты ж, – прошептал он. Уставился на экран и откинулся. – Ну конечно».
Неудивительно, что эти имена так дразнили. Теперь ему стало даже стыдно. Кубодера и Мори – исследователи, которые несколько месяцев назад первыми сняли на камеру гигантского кальмара в среде обитания.
Он скачал их статью. Снова просмотрел фотографии. «Самые первые наблюдения живого гигантского кальмара в природе» – так называлась статья, как будто «Известия Королевского общества» захватил десятилетка. Самые-пресамые .
Распечатки этих фотографий висели над столом у многих коллег. Когда их только выпустили, Билли сам пришел в офис с двумя бутылками «Кавы» и предложил, чтобы сегодняшний день отныне и впредь стал ежегодным праздником – Днем спрута. Потому что эти фотографии, как он тогда говорил Леону, – просто-таки историческая хрень.
Больше всего прославился первый, который показывали в новостях. В темной воде почти на километровой глубине в глаза бросался восьмиметровый кальмар. Его щупальца расцветали, изгибаясь слева и справа от наживки на леске-перспективе. Но Билли уставился на второй снимок.
Снова спущенная леска, снова животное в зловещей воде. Но в этот раз анфас. Его поймали почти в идеальном радиальном всплеске рук, по центру – пасть. Две охотничьих конечности – длинных, с весловидными лопастями на конце – изгибались во тьму.
Взрыв щупалец. Эта фотография опровергала все теории-поклепы о том, что архитевтис – ленивый хищник, по случайности растопыривший щупальца в глубоководной летаргии, чтобы в них угодила беспечная жертва; охотник не больше, чем какая-нибудь безмозглая медуза.
Этот образ пестовали фанаты Mesonychoteuthis  – «колоссального кальмара», огромного и коренастого конкурента архитевтиса. Который – мезонихотевтис – да, тоже в недавнее время представал пред объективами фотоаппаратов и камер с высоким и исторически необычным энтузиазмом. И да, это было устрашающее создание. Действительно, его масса больше, мантия – длиннее; правда, щупальца хватали не присосками, а жестокими, по-кошачьи изогнутыми когтями. Но, несмотря на свою форму, несмотря на все его ТТХ в сравнении с архитевтисом, ему никогда не быть гигантским кальмаром . Так, монстр-парвеню. Отсюда столько показухи от тех, кто его исследовал, стремившихся принизить извечного кракена в пользу своего нового любимчика: «не имеющий равных», «еще больше», «на порядки злее».
Но взгляните на снимки Кубодеры/Мори. Едва ли хилый оппортунист, которого выдумали хейтеры. Архитевтис не ждал и не прохлаждался. Архитевтис надвигался, вырывался из бездны, охотился.
Билли уставился на экран. Десять щупалец – пять пересекающихся линий, две – длиннее остальных. Серебристый узор на значке, который он видел, – это нападающий монстр. С точки зрения жертвы.

Он ходил по коридорам с бумагами, чтобы казалось, будто он идет откуда-то куда-то. Входил в комнаты, в которые можно было входить, кивал полицейским на страже у тех, в которые было нельзя. Несмотря на откровение, он по-прежнему не знал, что надеялся найти.
Перешел из Центра Дарвина в главный музей. Там он полиции не видел. Прошел по маршруту, которым ходил в детстве: мимо глазеющего ихтиозавра, каменных аммонитов, мимо места, где теперь кафе. Наконец там, посреди всего и всех, ему показалось, что он как будто слышал звук. Звон катящейся банки. Очень слабый.
Тот донесся – или показалось, что донесся, поправил себя Билли, – из-за двери для персонала, ведущей вниз, в складские помещения и подкоридоры. Он прислушался, с толпой за спиной. Ничего не услышал. Ввел код и спустился.
Билли шел по подземным переходам без окон. Говорил себе, что сам не верит, будто выслушивает что-то настоящее. Что, какой бы намек он ни искал, раздавался тот только в голове. «Ну хорошо, – сказал себе Билли. – Тогда сдаюсь. Что я ищу? Что тебе – что мне – тут надо?»
Когда он проходил мимо охранников и кураторов, те поднимали руки в коротком приветствии. Помещения и коридоры были заставлены промышленными стеллажами с картонными коробками, жирно подписанными ручкой; стеклянными витринами – пустыми или полными лишних экспонатов; бумагами; ненужной мебелью. Под трубами отопления, у высоких кирпичных стен и столбов, Билли снова услышал звук. Из-за угла. Он пошел по нему, как по хлебным крошкам.
Коридор раскрылся – не в комнату, но во внезапный большой холл. Тот был доверху набит таксидермией – склеп викторианы. Со стен, как сотня Фалад, смотрели головы млекопитающих; бизон, застоявшийся, как стареющий солдат, рядом с гипсовым игуанодоном и обтерханным эму. Роща консервированных шей жирафов, их головы – лесной полог.
Дзинь, звяк. Под лампами дневного света чучела отбрасывали резкие тени. Билли услышал еще один тихий звук. Он доносился из темноты у стены, глубоко из подлеска экспонатов.
Билли сошел с тропы. Углубился через неподатливые старинные тела, пробивался в чащу звериных останков. Поднял взгляд, словно на птиц, и продолжал путь к беленым стенам. Других звуков он не слышал – только собственные усилия и шорох одежды по высохшим шкурам. Обошел стопку запчастей бегемотов и вдруг вышел на то, что признал не сразу.
Стекло – старая стеклянная емкость больше всех, что он видел. Цилиндр по грудь, с крышкой, с фестончатым основанием, с фиксатором цвета мочи и экспонатом, на который Билли и уставился. Внутрь грубо впихнули что-то слишком крупное для емкости. Полинявшее, прижавшееся к стеклу глазами и лапами, с висящей, как раскрытые крылья, драной шкурой, – но Билли и сам уже отрицательно качал головой.
Он видел: то, что он принял за шкуру, – рваная рубашка; то, что он принял за линьку, – безволосье и разбухание; и что, о Боже ты мой Всемогущий , прямо на него смотрел, со сломанным носом, размазавшись по внутренностям контейнера, человек.

Билли не путался у полиции под ногами. Даже вызвал ее не он. В первые моменты ужаса, когда он, забыв как дышать, рванул наверх, ему не пришло в голову позвонить. Он просто побежал к двум офицерам у Центра Дарвина и закричал: «Быстро! Быстро!»
Их полку тут же прибыло, полицейские отгородили еще больше территории музея, объявили подвал вне зоны доступа. Сняли у Билли отпечатки пальцев. Налили горячего шоколада от шока.
Никто его не допрашивал. Посадили в конференц-зал и велели не уходить, но никто не интересовался, как он нашел то, что нашел. Билли ждал рядом с потолочным проектором, телевизором на подставке с колесиками. Прислушивался, как разгоняют музей, испуг толпы.
Больше хотелось одиночества, чем свежего воздуха. Хотелось, чтобы тело наконец отдрожало всю свою панику до конца, так что он сидел и ждал, как велено, с мутнеющими от пара очками, когда делал глоток, пока дверь не открылась и внутрь не заглянул Бэрон.
– Мистер Хэрроу, – сказал Бэрон и покачал головой: – Ми-истер Хэ-эрроу…
Мистер Хэрроу, Билли, Билли Хэрроу. Ну что  вы тут устроили?

5

Бэрон сел рядом с Билли и сочувственно пожал плечами.
– Шок, конечно, – сказал он.
– Какого хрена?  – спросил Билли. – Какого хрена, как они смогли… Что вообще случилось?
– Придает новый смысл выражению «замочить человека», правда? Прошу прощения, прошу прощения, – сказал Бэрон. – Кладбищенский юмор. Защитный механизм. Ты в ужасном шоке, я знаю. Поверь.
– Что происходит? – спросил Билли. Бэрон промолчал. – Я видел Дейна, – добавил Билли.
– Неужели? – медленно сказал Бэрон. – Вот, значит, как?
– Я возвращался домой. Вчера вечером. На автобусе. Он был там. Наверно, следил за мной. Если только не… Нет. Он наверняка был там специально. Ему легко узнать, где я живу…
– Ладно. Ладно, слушай…
– Мне кажется, я схожу с ума, – сказал Билли. – Даже до этого… До того, что в подвале. Мне казалось, что за мной следили. Я вам ничего не сказал, потому что, ну, это глупо, сами знаете… – Ветер резко сотряс окна. – Я вам говорю, у меня крыша едет… Что случилось внизу? Это  сделал Дейн?
– Дайте секунду подумать, мистер Хэрроу, – сказал Бэрон.
– Когда я был у вас, зачем там был профессор психологии? Варди. Он профессор. Я его загуглил. Бросьте, Бэрон, не смотрите так – всего пара запросов в Сети. Я сразу понял, что он не коп.
– Вот как? Скоро сам сможешь его спросить.
– Он был там, потому что… По-вашему, я сошел с ума, Бэрон? – Снова пауза. – Вот что, по-вашему, со мной происходит? Потому что, господи… – Билли неровно выдохнул. – Прямо сейчас мне кажется, что вы в чем-то правы.
– Нет, – сказал Бэрон. – Никто из нас не думает, что ты сходишь с ума. Совсем даже наоборот. – Он глянул на часы. В этот раз, когда пришел Варди, он пожал Билли руку. Неприятное, слишком сильное пожатие. С собой он нес чемодан.
– Видел? – спросил Бэрон.
– Все так, как и можно было ожидать, – сказал Варди.
– Что?  – закричал Билли. – Что ожидать?  Что конкретно во всем этом можно было ожидать?
– Мы это еще обсудим, – сказал Варди. – Мы это еще обсудим, Билли. Пока подожди. Я так понял, ты видел Дейна Парнелла.
Билли провел рукой по волосам. Варди казался слишком крупным для кресла, в которое он втиснулся: он поджал плечи, словно боялся расплескаться. Они с Бэроном переглянулись, снова безмолвно общаясь.
– Ну ладно, – сказал Бэрон. – Давайте еще раз. Патрик Варди – Билли Хэрроу, куратор. Билли Хэрроу – Патрик Варди. Профессор психологии в Центральном Лондонском университете. Как, я понимаю, ты уже знаешь.
– Да, как я и сказал, – пробормотал Билли. – Мое гугл-фу сильнее вашего.
– С меня извинение, мистер Хэрроу, – сказал Бэрон. – Я предполагал, тебе будет плевать, как и большинству. Никому даже не приходит в голову искать наши имена.
– И что ты знаешь о нас? – спросил Варди. – Обо мне?
– Вы психолог. – Билли пожал плечами: – Работаете с копами. Следовательно… Вы профайлер, да? Как в «Методе Крекера»? Как в «Молчании ягнят»? – Варди улыбнулся, слегка. – Этот несчастный в банке, внизу, – сказал Билли. – Он не первый. В этом дело? В этом, да. Вы кого-то ищете… Вы ищете Дейна. Дейн – какой-то серийный убийца. Вы разгадываете его почерк. И…О боже, ему нужен я, да? Он следит за мной . И это как-то связано с…
Но он остановился. Как сюда пристроить кальмара? Бэрон поджал губы.
– Не совсем, – сказал он. – Не вполне так. – Бэрон разрубил ладонями воздух над столом, организуя невидимые мысли. – Слушайте, мистер Хэрроу, – сказал Бэрон. – Вот какая штука. Сделаем шаг назад. Кто стал бы красть гигантского кальмара? Пока не будем про «как». Не суть важно. Прямо сейчас сосредоточимся на «зачем». Похоже, ты можешь помочь нам, а мы можем помочь тебе. Не говорю, что ты в опасности, но хочу сказать, что…
– О боже…
– Билли Хэрроу, послушай . Ты должен знать, что происходит. Мы это обсудили. Мы расскажем тебе полную историю. Но конфиденциально . И в этот раз прошу подчиниться, пожалуйста. Итак, обычно мы никого не посвящаем. Нам кажется, тебе пойдет на пользу, если ты будешь знать, и – если совсем откровенно – нам кажется, что это пойдет на пользу и нам.
– Что Дейну от меня надо? – спросил Билли.
– Как тебе известно, изначально это дело вел не я. Можно сказать, нам поступают некоторые сигналы – при определенных обстоятельствах. Определенных преступлениях. Пропажа вашего спрута. Плюс некоторые аспекты того, что сейчас внизу, – они тоже… релевантны. Например, тот факт, что диаметр отверстия банки недостаточно широкий, чтобы вместить этого джентльмена.
– Что?
– Но что действительно приковало наш интерес, – сказал Бэрон, – что действительно стало звоночком – и я говорю буквально, у меня на столе есть звоночек, – это картинка, которую ты нам нарисовал.
Варди достал из чемодана ксерокопию гротескно преувеличенного астериска.
– Я знаю, что это, – сказал Билли. – Кубодера и Мори…
– Итак, – сказал Бэрон. – Я возглавляю специальный отдел.
– Какой отдел?
Варди придвинул по столу еще одну бумажку. Снова тот знак – десятиконечная раскладка щупалец, с двумя длинными лучами. Но не та, что нарисовал Билли. Углы, длина конечностей – все было немного другим.
– Это нарисовано чуть больше месяца назад, – сказал Бэрон. – Однажды ночью ограбили книжный магазин, кое-что забрали. Туда приходил парень с этим знаком, за пару дней до: ничего не покупал, только осматривался. Нервничал.
– Если бы речь шла о паре пацанов в футболках «Obey Giant», мы бы и бровью не повели, – быстро сказал Варди своим глубоким голосом. – Но это не чертов мем. Хотя может двигаться в этом направлении, и, спасибо большое, это замечательно усложнит нам жизнь. – Билли моргнул. – Ты не любитель граффити? Они уже начали появляться. Только первые дни. А скоро такие стикеры будут на всех столбах и студенческих рюкзаках. Оказывается, это, – он щелкнул по бумаге, – отвечает духу времени.
– Просто подходит, – сказал Бэрон.
– Но еще не совсем, – сказал Варди. – Так что, когда знак возникает дважды, мы чуем схему.
– Тот, кого ограбили, – сказал Бэрон. – Он на Чаринг-Кросс-роуд. Торгует макулатурой и иногда настоящим антиквариатом. В ту ночь украли шесть книг. Пять – свежее поступление. Где-то на две-три сотни фунтов. Все лежали на столе на самом видном месте, ждали, пока их рассортируют. Сперва он решил, что больше ничего не пропало. Но там, где стояли запертые шкафы, было разбито стекло и что-то пропало с верхней полки. – Он поднял палец: – Одна книга. Из кучи старых научных журналов. Он проверил, что пропало.
Бэрон опустил взгляд и прочитал по складам:
– For-hand-linger… ved de Skandinav … что-то там, – сказал он. – Том 1857 года.
– Как твой датский, Билли? – спросил Варди. – Ни о чем не говорит?
– Какой-то преступник хочет сделать вид, будто торопился и хватал наугад, – сказал Бэрон. – Так что берет стопку книг со стойки. Но потом пробегает пять метров по коридору к одному конкретному  запертому шкафу, разбивает конкретное стекло, берет конкретную старую книгу. – Бэрон покачал головой: – Тот старый журнал. Вот  из-за чего весь сыр-бор.
– И мы затребовали содержание у Датской Королевской академии, – сказал Варди. – Слишком старое издание, чтобы быть в базах данных.
– Если честно, сперва мы не придали этому значения, – сказал Бэрон. – Не приоритет. До нас это дошло только потому, что мы уже насмотрелись на этот символ ранее. Когда пришел список из Копенгагена, ничего не бросилось в глаза. Но! В свете того, что символ всплыл здесь, и того, что случилось, одна из украденных несколько недель назад статей стала интересней.
– Страницы со ста восемьдесят второй по сто восемьдесят пятую, – сказал Варди.
– Не буду пытаться изображать скандинавский, – сказал Бэрон, читая. – Это статья о – как они выражаются – blaeksprutter . Перевод: «Япетус Стинстрап. «Некоторые особенности гигантских головоногих Атлантического океана».

– Резюмируем, – сказал Бэрон. – За недели до того, как умыкнули вашего кальмара, кто-то раздобыл оригинал этой статьи.
– Ты слышал об авторе, – сказал Варди. Билли открыл рот. Он слышал. Гигантский кальмар из музея – это Architeuthis dux , но конкретно его вид назван в честь того, кто его классифицировал: Architeuthis Steenstrup .
– Итак, – сказал Варди. – Два преступления, объединенных сомнительной безделушкой, – это еще не заговор. Однако. Два преступления – три, считая парня внизу, – объединенные и подобной бижутерией, и гигантским кальмаром… Как тут не запищать нашему радару.
– Такие вещи нас интересуют, – сказал Бэрон.
– Нас? – спросил наконец Билли. – Кого это «нас»?
– Мы, – сказал Бэрон, – ОПФС.
– Кто-кто?
Бэрон сложил руки.
– Помнишь ребят, которые звали себя Новыми розенкрейцерами? – спросил он. – Которые похитили девушку в Уолтемстоу? – Бэрон ткнул большим пальцем в сторону Варди. – Он их нашел. И он, можно сказать, консультировал  нас и во время 7/7. Вот подобного рода вещи. Наша область.
– Какая  область?
– Ну ладно, ладно, – сказал Бэрон. – У тебя такой голос, будто ты сейчас расплачешься.
Варди передал Билли бумагу. Как ни странно, это оказалось его резюме. Докторская диссертация Варди была по психологии, но магистерская – по теологии. Бакалаврат – богословие. Билли сдвинул очки на нос и просмотрел список публикаций, ныне занимаемых должностей.
– Вы что, редактор «Журнала исследований фундаментализма»? – спросил Билли. Он гадал.
– ОПФС – это Отдел преступлений фундаменталистов и сект, – сказал Бэрон. Билли уставился на него, на Варди, опять на резюме.
– Вы действительно  профайлер, – сказал он. – Вы профайлер культов.
Варди даже улыбнулся.

– Есть, – Бэрон загибал пальцы, – «Аум Сенрике»… Секта Возвращенцев… Церковь Христа-охотника… Кратосианцы – и некоторые у нас тут под боком… Ты представляешь себе скачок преступлений, связанных с сектами, в последние годы? Конечно нет, потому что если это не – бу! – «Аль-Каида» и прочие аль-каидяне, то в новости ничего не попадает. Но они – меньшая из наших забот. И отчасти ты не слышал об этом потому, что мы  хорошо выполняем свою работу. Поддерживаем порядок. Вот почему тебя просили держать рот на замке. Но ты кое-что кое-кому рассказал. И это а) не стоило делать, и б) довольно впечатляет. Коллингсвуд попросит тебя еще раз, настойчивей.
– Не то чтобы мы секретная организация, – сказал он. – Мы не действуем в рамках «правдоподобного отрицания» – в наши дни это уже не лучшая стратегия. У нас, скорее, «правдоподобное равнодушие». Все такие: «ОПФС? На фига вам они сдались? Это чушь какая-то, даже рассказывать стыдно…» – Он улыбнулся: – Ну ты понял.
Билли слышал офицеров в коридорах снаружи. Звонили телефоны.
– Ну, – сказал наконец Билли. – Ну, значит, вы занимаетесь сектами. И какое это имеет отношение к бедолаге в подвале? И какое это имеет отношение ко мне? 
Варди включил на ноутбуке видео и поставил его так, чтобы видели все трое. Кабинет, чистый стол, книги на полках, принтер и компьютер. Там был Варди – в три четверти оборота к камере, другой человек – спиной к объективу. Все, что от него было видно, – зализанные редеющие волосы и серый пиджак. Качество цветности не самое лучшее.
– …и думал , – услышал Билли, как говорит человек с невидимым лицом. – Я тут пока водился с ребятами в Эппинге – по-моему, шизики, каких много, «баланс-баланс-баланс», ниче интересного, я бы и время ваше тратить не стал. 
– А что насчет этого?  – спросил Варди с видео и поднял, как увидел Билли, символ, который нарисовал он сам. Сидевший спиной человек придвинулся.
– Ах да,  – сказал он. Он тараторил заговорщическим тоном, без передышек: – Тефты-тефтельсы, –  говорил он. – Но да, не, не знаю. Тефтельсы – это, кажись, что-то новенькое, я их не видел, только когда они малюют по округе, оставляют его. «Знак, знак». Были в Камдене? Как я их увидал, сразу такой думаю: «Хотеть», – но они странные какие-то, как бы ручкой тебе машут, а потом попробуй их найди. Вот. Они что, тайные? 
– А они тайные?  – спросил Варди.
– Ну, это вы мне скажите, вы мне скажите. Мне к ним не подобраться, а вы меня знаете, это неприятно, ну, сами понимаете, – хочется, но не можется. 
– Устои? 
– А хз. Что я слышал.  – Человек изобразил пальцами слухи. – Все, что могу сказать, – они говорят о тьме, о подъеме, о, ну знаете, всеохвате. Они обожают эту тему про «хватать», «гаптировать»… 
– Что? 
– Гаптировать, гаптировать, где ваш профессор греческого? Альфа-фи-эта, «гапто», haptikos, если угодно, «трогать» и все дела, такие они все там трогательные, – эти ребятушки гаптического разлива, факт. 
Варди остановил видео.
– Это как бы фрилансер-исследователь. Фанат . Коллекционер.
– Коллекционер чего? – спросил Билли.
– Религий. Культов.
– Как, блин, можно коллекционировать культы?
– Вступая.

За окном ветренно буянили ветки деревьев. В помещении было очень душно. Билли отвернулся от света снаружи.
Человек на экране – не единственный, сказал Варди. Маленькая одержимая братия. Гики от ереси – ходят из секты в секту, копят догмы, жадные не хуже Ренфилда. Сегодня – Солдаты Червя-Спасителя, завтра – Опус Деи или Бобо-Дреды; с одержимой преданностью и внезапными краткими вспышками искренности, достаточными, чтобы их приветствовали в рядах неофитов. Кто-то – вечный циник, в деле только ради зарубки на кровати, другие прозревают каждые два-три дня и верят, что «уж эти не такие, как все», пока не вспоминают о своей натуре и не самоотлучаются со смешком удовольствия.
Они собирались мериться гнозисами, в кафешках на Эджвер-роуд с кальянами или в пабах на Примроуз-Хилл или в каком-то Альмаган-Ярд, – в основном предпочитают забегаловки на «улицах-ловушках», сказал Варди. Они обменивались раскольническими тайнами в некоем странном состязании, будто вера – игровые карточки «Топ Трампс».
«А у тебя какой апокалипсис?» – «Ну, Вселенная – листик на древе времени: наступит осень – она увянет и упадет в ад». – Одобрительное бормотание: – «О-о, неплохо. А мои новые говорят, что муравьи сожрут солнце».

– Он, понимаешь ли, хочет вступить к этим «тефтельсам», – сказал Варди. – Он комплетист. Но не может их найти.
– Что за тефтели? – Билли проигнорировали.
– Тефтельсы , – сказал Бэрон. – Дошло? Хэрроу, сядь. – Билли встал и пошел к двери. – Тефтельсы , – сказал Бэрон. – Дошло? Тефтельсы – тевтисы.
– С меня хватит, – сказал Билли.
– Сядь, – сказал Варди.
– Мы чертовы охотники на секты, Хэрроу, – сказал Бэрон. – Как думаешь, зачем нас вызвали? Кто, думаешь, виноват в том, что происходит?
– Тевтисы. – Варди улыбнулся. – Служители гигантского кальмара. Кальмаропоклонники.

6

– Та статья, о которой мы говорили, – сказал Бэрон. Билли замер, взявшись за ручку двери. – Там старик Япетус впервые ввел название «архитевтис». Конечно, всегда можно найти переиздание, но оригиналы – они же особенные, верно?
– Он ниспровергал фольклор, – сказал Варди. – Весь текст он фыркает над какой-то сказкой и говорит: «Нет-нет, господа, этому есть рациональное объяснение». Можно сказать, в статье морское чудовище встречается с… – Варди обвел рукой комнату, – этим. Современным миром.  – Ударение было насмешливым. – Из небылицы в науку. Конец старого уклада. Верно? – Он отрицательно покачал пальцем. Бэрон снисходительно наблюдал за ним.
– Смерть легенды? – сказал Варди. – Только потому, что он дал ей имя? Он назвал его «ар-хи-тев-тис». Не «большой» кальмар, Билли. Не «огромный» и даже не «гигантский». «Правящий». – Варди моргнул. – Вот это – правит?  Вот так Япетус соблюдает Просвещение? Он запихнул кальмара в таксономию, да, но в каком качестве? В качестве гребаного демиурга.
Он был пророком. Знаешь, что он делал в конце лекции? О, он выступал с реквизитом. Он был массовиком-затейником, как Билли Грэм. Выносит банку, а что в ней? Клюв. – Варди пощелкал пальцами. – Гигантского кальмара.
Темнело, надвигалась облачность, словно призванная драмой. Билли смотрел на Варди. Очки он держал в руке, так что Варди слегка расплывался перед глазами. Вообще-то Билли, как теперь вспоминалось, уже слышал эту историю или ее суть: анекдот в лекционной аудитории. Его лекторы, где могли, красуясь за чужой счет, сдабривали истории о теориях своих предшественников. Рассказывали анекдоты о полимате Фарадее; читали душераздирающее письмо Фейнмана его покойной жене; расписывали форс Эдисона; оплакивали мучеников от утопических исследований – Кюри и Богданова. Стинстрап входил в эту лихую компанию.
Варди говорил так, будто без шуток видел  выступление Стинстрапа. Будто прямо сейчас смотрел, как Стинстрап достает из банки черную убийственную штуку. Часть левиафана – скорее, орудие чужеродного разума, чем пасть. Консервированное, драгоценное, явленное, как палец святого. Что бы там ни говорил Стинстрап, его банка была ракой.
– Та статья, – сказал Варди. – Это перелом. С определенной точки зрения ради нее стоит нарушить закон. Потому что это священный текст. Это писание .

Билли тряхнул головой. Казалось, будто в ушах звенит.
– Вот за это, – сказал Бэрон, заметно забавляясь, – профессору и платят.
– Наши воры собирали библиотеку, – сказал Варди. – Спорю на хорошие деньги, что за последние месяцы украли тексты Веррилла, Ритчи, Мюррея и другую, ну знаешь, классическую тевтическую  литературу.
– Господи, – сказал Билли. – Откуда вы столько знаете? – Варди отмахнулся от вопроса – буквально, рукой, как от насекомого.
– Такая у него работа, – сказал Бэрон. – Из грязи в гуру за сорок восемь часов.
– Не будем обо мне, – сказал Варди.
– Итак, – сказал Билли. – Вы думаете, что секта украла книжку, забрала спрута и убила этого парня? И теперь им нужен я?
– Я разве это говорил? – сказал Варди. – Я не могу быть уверен, что эти спрутисты вообще что-то делали. Если честно, что-то не складывается.
На этом Билли театрально и грустно рассмеялся.
– Серьезно?  – сказал он. Но Варди не обратил внимания и продолжил:
– Но это как-то с ними связано.
– Да ладно, – сказал Билли. – Это же бред сивой кобылы ! – воскликнул он. – Религия вокруг спрута?
Комната стала казаться ловушкой. Бэрон и Варди наблюдали за ним.
– Брось, – сказал Варди. – Верить можно во что угодно. Поклонению доступно все.
– Или скажешь, все это – совпадение? – спросил Бэрон.
– Спрут сам по себе взял и пропал, правильно? – спросил Варди.
– И никто за тобой не следил, – сказал Бэрон. – И никто ничего не делал с бедолагой внизу. Самоубийство с помощью спирта.
– А ты, – сказал Варди, глядя на Билли, – не чувствуешь, что с миром прямо сейчас будет что-то не то. Но ведь чувствуешь, да? Я же вижу. Тебе интересно нас выслушать.
Молчание.
– Как они это сделали? – спросил Билли.
– Иногда не стоит зацикливаться на «как», – сказал Бэрон. – Иногда происходит то, чего происходить не должно, но это не должно отвлекать. А вот с «зачем» разобраться можно.
Варди подошел к окну. Встал на фоне света – темный силуэт. Билли не видел, смотрит на него Варди или нет.
– Вечно фимиам в глаза, – сказал Варди из невидимости. – Вечно высокодуховность. Может быть, они и хотят… отринуть все мирское . – Помпезность выражения раскатилась по комнате. – Но все же для подобных сект главное – ритуалы и иконы. В этом суть. Не у многих культов была собственная реформация. – Он вышел из сияния окна. – А если была – добро пожаловать, лопухи, в игру по-взрослому, вот вам Тридентский собор – и старый уклад больно огрызается. Как тут обойтись без святынь? – Он покачал головой.
Билли мерил шагами пол между плакатами, дешевыми картинами и досками с записками незнакомых ему коллег.
– Если поклоняешься этому животному… Скажем проще, – продолжил Варди, – вы, ваш Центр Дарвина … – Здесь Билли не понял его насмешки. – Ты и твои коллеги, Билли, вы выставляете Бога на обозрение. Ну какой же фанатик его не освободит? Вот он лежит, замаринованный. Их хватающий и трогательный бог-охотник. Можешь представить, как он обыгрывается в псалмах. Как описан их бог.
– Так, – сказал Билли. – Так, знаете что? Мне реально нужно выйти.
Варди как будто цитировал:
– «Он движется во тьме, в ее чернила чернила свои изливая». Что-то в этом роде. Скажем, «черное облако в черной воде». Вот тебе коан, Билли. Это тактильный бог, у которого щупальцев столько же, сколько у нас – пальцев, и это совпадение?  Потому что вот так , – добавил он уже будничным голосом, – это все и работает, понимаешь?
Бэрон поманил Билли к двери.
– Будут у них стихи и о его пасти, – сказал позади Варди. – «Сокрушительный зев птицы небесной  в пучинах темных вод». – Он пожал плечами: – Что-то в этом роде. Ты настроен скептично? Напротив, это идеальный  бог, Билли. Это самый, чтоб его, отборный, идеальный, чистый, подходящий бог для сегодняшнего дня, для этого момента. Потому что он ни хрена не похож на нас. Чужеродный. А в того старого бородатого самодура все равно верилось с трудом, да?
– Ты-то верил, чертов лицемер, – жизнерадостно сказал Бэрон. Билли вышел за ним в коридор.
– Они превозносят его, – следовал за ними Варди. – Они обязаны спасти его от поругания в виде вашего, как я подозреваю, легкомысленного отношения. Спорим, у вас и прозвище для него есть? – Он склонил голову. – Спорим, это прозвище – «Арчи». Вижу, что прав. Теперь ответь: какой верующий может это допустить?

Они петляли по музейным коридорам, и Билли понятия не имел, куда они направляются. Он чувствовал себя не от мира сего. Будто его здесь не было. Все коридоры обезлюдели. За ним смыкались темнота и дебри музея.
– Как вы?.. Чем вы занимаетесь? – спросил он Варди, пока тот переводил дыхание посреди очередной мысли. «Как это вообще назвать?» – думал Билли. Эту реконструкционную рекогносцировку, берсеркский сплайсинг мемов, когда сперва видишь на пустом месте паттерны, потом связь, потом причины и следствия, а потом раскольнический смысл.
Варди даже улыбнулся.
– Паранойя, – ответил он. – Теология.
Они дошли до выхода, которым Билли никогда не пользовался, и он отдернулся от прохлады улицы. День неистовствовал: корчились на ветру деревья, облака неслись, словно опаздывали на важную встречу. Билли сел на каменные ступеньки.
– Значит, парень в подвале… – сказал он.
– Мы еще не знаем, – сказал Варди. – Попался под руку. Раскольник, охранник, жертвоприношение, что-то такое. В данный момент я говорю об общей картине.
– Все это тебя не касалось бы, – сказал Бэрон. Он, держа руки в карманах, адресовал реплики одному из каменных животных на стенах здания. Воздух обволакивал волосы и одежду Билли. – Тебе бы не пришлось из-за этого волноваться. Но вот какая штука. После Парнелла в автобусе, после подобного внимания кажется, что они по какой-то причине… заметили вас, мистер Хэрроу.
Он поймал взгляд Билли. Том передернулся. Бросил взгляд на территорию, на улицу за воротами, на колышущуюся растительную жизнь. Порывами двигался мусор, полз по мостовой, как придонные гады.
– Ты участник заговора, из-за которого их бог оказался в плену, – сказал Варди. – Но это еще не все. Ты специалист по кальмарам, Билли. Похоже, ты кого-то заинтересовал. Теперь ты представляешь для них интерес.
Он встал между Билли и ветром.
– Это ты  обнаружил, что кальмар пропал, – сказал он. – Ты его туда изначально и поставил. Это у твоих пальчиков всегда была особая сноровка для моллюсков. – Он пошевелил пальцами. – А теперь ты  нашел мертвеца. Что же удивительного, что они заинтересовались?
– Ты чувствовал… что что-то происходит, – сказал Бэрон. – Согласишься?
– Что со мной творится? – сумел спокойно выговорить Билли.
– Не волнуйся, Билли Хэрроу. Это прозорливость, а не паранойя, – то, что ты чувствовал. – Бэрон поворачивался, окидывая взглядом лондонскую панораму, и куда бы он ни смотрел, когда бы ни останавливался глазами на каком-нибудь черном пятачке, Билли тоже смотрел туда. – В мире действительно  что-то не так. И это что-то заметило тебя. Не самое лучшее положение. – Билли сидел на обозрении мира, как крошечная добыча.
– Что вы хотите? – спросил Билли. – В смысле, узнать, кто убил этого парня, да? А со мной что будет? И вы вернете спрута?
– Таковы наши намерения, да, – сказал Бэрон. – В конце концов, секты и ограбления – в нашей юрисдикции. А теперь и убийство. Да. И твоя безопасность, скажем так, для нас немаловажна.
– Чего они хотят? При чем тут Дейн? – спросил Билли. – И вы же какие-то тайные охотники на секты, да? Тогда зачем вы мне все это рассказываете?
– Знаю-знаю, ты чувствуешь себя уязвимым, – сказал Бэрон. – Словно у всех на виду. Есть способы тебе помочь. А ты поможешь нам.
– Нравится тебе или нет, ты уже в этом участвуешь, – сказал Варди.
– У нас есть одна мыслишка, – сказал Бэрон. – Уйдем с холода. Поболтаем в Центре Дарвина. Обсудим предложение на повестке, и ты кое с кем встретишься.

7

Вокруг оседали комнаты, будто устраивались поудобнее непоседливые гении места. Билли чувствовал себя чужаком. Это что, опять стекло, звяк-звон за пределами видимости? И перестук, похожий на кости?
Два служаки перед аквариумным залом отреагировали на Бэрона безо всякого видимого уважения.
– Заметил, да? – пробормотал Бэрон на ухо Билли. – Теперь они придумывают презабавные шутки про то, как расшифровывается ОПФС. Популярный вариант всегда: «Охренеть Придурки Фиговы, Сука».
Внутри снова была высокомерная девушка, все в той же небрежной униформе; глянула она на Билли, возможно, чуть более дружелюбно. На столе, где больше не было кальмара, стоял ее открытый ноутбук.
– Вернулись? – сказала она. Шуточно отдала честь Варди и Бэрону, подняла бровь при виде Билли. Печатала одной рукой.
– Я Билли.
Она ответила взглядом: «Неужто?».
– Есть след, – сказала она Бэрону.
– Билли Хэрроу – констебль Кэт Коллингсвуд, – сказал Бэрон. Она щелкнула то ли языком, то ли жвачкой и повернула компьютер, но не так, чтобы видел Билли.
– Вот это скачок, – пробормотал Варди.
– При забастовке и прочей херне такого не ожидаешь, – сказала она. Варди продолжительно оглядывал зал, будто во всем были виноваты животные.
– Хотите узнать, что это все такое? – спросил Билли.
– Нет-нет, – задумчиво ответил Варди. Подошел к сельдяному королю, пойманному несколько десятков лет назад. Взглянул на старинного детеныша аллигатора. – Ха, – сказал он.
Обошел помещение.
– Ха! – резко сказал опять. Он стоял у шкафа с экспонатами «Бигля». На лице Варди было неузнаваемое выражение.
– Это они, – сказал он через некоторое время.
– Ага, – ответил Билли.
– Господи боже мой, – мягко сказал Варди. – Господи боже. – Он придвинулся вплотную и очень долго читал этикетки. Возвращаясь, наконец, к Коллингсвуд, пока она вбивала информацию в компьютер, он снова оглянулся на шкафчик «Бигля». Коллингсвуд проследила за взглядом.
– О да, – сказала она банкам. – Вот это тема.
– Это с вами я должен встретиться? – спросил ее Билли.
– Ага, – сказала она. – С нами самыми. Пошли в паб.
– Э-э… – сказал Билли. – В планах у меня такого не было…
– Самое лучшее для тебя – выпить, – сказал Бэрон. – Это самое лучшее. Идешь? – спросил он Варди. Тот покачал головой:
– Это же не я мастер убеждения. – Он махнул, чтобы они шли.
– Не, – сказала Коллингсвуд, обращаясь к Билли. – Это правда, не мастер. Но не то чтобы он не интересуется , типа, убедительностью, сечешь? Он ею интересуется . Как чем-нибудь в банке.
– Пошли, Билли, – сказал Бэрон. – Выпьем за счет столичной полиции.
Когда они вышли, мир покачивался. Слишком много людей шептались на слишком многих уличных углах, слишком мутное небо, словно оно закрывало какую-то темную сделку. Коллингсвуд хмурилась на тучи, будто ей не нравился мелкий шрифт.
Паб был темной питейной, убранной лондонскими уличными знаками и старинными картами. Сели они в углу, подальше от людей. И все равно остальных посетителей – смесь из подозрительных типов и офисного планктона – явно беспокоило наличие Кэт Коллингсвуд в форме, пусть и неортодоксальной.
– Итак… – начал Билли. Он понятия не имел, что сказать. Коллингсвуд это как будто не беспокоило. Она просто смотрела на него, пока Бэрон шел к стойке. Предложила сигарету.
– Кажется, здесь не курят, – сказал Билли. Она посмотрела на него и закурила. Дым драматически обволок ее. Он подождал.
– Вот какая штука, – сказал Бэрон, вернувшись с выпивкой. – Ты слышал Варди. Парнелл и тефтельсы положили на тебя глаз. Так что не сказать, что ты в самой безопасной из всех возможных ситуаций.
– Но я же никто, – сказал Билли. – И вы это знаете.
– Не имеет значения, – сказал Бэрон. Билли удивило, как его напрягал вид Коллингсвуд, пьющей и курящей в форме. – Прикинем, – сказал Бэрон. – Итак, Варди… Ты видел его в деле. Знаешь, чем он занимается. Несмотря на всю нашу квалификацию, конкретно в этом случае, относительно – ну, того, что сейчас происходит, – нам бы не помешал взгляд со стороны. От специалиста. Вроде тебя. Мы имеем дело с фанатиками. А фанатики – всегда эксперты. Значит, нам нужны свои эксперты. И здесь вступаешь ты.
Билли уставился на него. Даже хохотнул.
– Я сперва думал, что вы что-нибудь такое скажете, а потом такой… да не, не сходи с ума.
– Никто из нас ни хрена не знает о гигантских кальмарах, – сказала Коллингсвуд. Название животного в ее саркастичной лондонской речи прозвучало странно. – Правда, это потому, что нам на них насрать, но ты понял.
– Ну ладно, тогда и оставьте меня в покое, – сказал Билли. – Я все равно не то чтобы прям эксперт.
– Ой, ну все, кончай уже.
– Я говорю не только о начитанности, Хэрроу, – сказал Бэрон. – Я привык относиться к культистам со здоровым уважением. А они  думают, что ты какой-то особенный, и это говорит о многом, что бы ты  ни думал. Помнишь, как увидел Дейна Парнелла? Помнишь окно автобуса?
– Что? – спросил Билли. – Разбитое?
– Ты нам сказал, что видел , как оно разбилось. Как, по-твоему, это случилось? – Бэрон дал паузу, чтобы вникнуть в вопрос. – В нашей работе – в смысле, в работе ОПФС – нужен более тонкий подход, чем в органах в целом. Полезно иметь специалистов вне  службы.
– Вы реально предлагаете мне вступить, – сказал Билли в шоке.
– У нас есть всякие там льготы, – сказал Бэрон. – Парочка обязанностей. Гостайна, все такое. Что-то платят. Не сказать чтобы роскошно, если честно, но, сам понимаешь, лишняя пара пицц…
– А скажите, хоть у кого-нибудь в ОПФС, – ответил Билли, – есть хоть капля здравого смысла? – Он ошалело посмотрел на собутыльников. – Вот не ожидал, что сегодня меня будут вербовать.
– Ага, причем мусора, – сказала Коллингсвуд. Пустила дым струями, усмехнулась, глядя на Билли. Ее так и не попросили не курить.
– Мы хотим, чтобы ты был на нашей стороне, Билли, – сказал Бэрон. – Поможешь Варди. Ты знаешь книги. Ты понимаешь тему спрутов. В любом расследовании мы всегда начинаем с верований, но здесь не обойтись без биологии. Знаешь, должен тебе сказать… – Бэрон поерзал, словно подошел к болезненной теме. – Может, ты слышал: по старому стандарту, когда ищешь кто-это-сделал, начинаешь с того, кто нашел тело. Да и к аквариуму у тебя тоже был доступ.
Билли широко раскрыл глаза. Начал вставать. Бэрон со смехом посадил его обратно.
– Сядь ты, балда, – сказал он. – Просто говорю, что если мы захотим, то можно ведь и совсем не по-хорошему. Где вы были в ночь того-то и сего-то и так далее и тому подобное. Но мы можем друг друга выручить. Нам нужны знания, а тебе – защита. Все в выигрыше, приятель.
– Тогда зачем вы мне угрожаете? – спросил Билли. – И я уже сказал – нет у меня никаких знаний…
– Хочешь мне сказать, – перебил Бэрон, склонив голову с выражением «ну, будет уже», – что совсем не ощущаешь чертово благоговение перед этой штукой?
– Кальмаром?
– Архи, мать его, тевтисом, Билли Хэрроу, да. Гигантским кальмаром. Штуковиной в банке. Им самым. Которого забрали. Был – и не стало. Тебя действительно удивляет, что кто-то ему поклоняется? Не интересно узнать зачем? Что на кону? Ты уже знаешь, что что-то происходит. Не хочешь знать больше?
– Поиски новой жизни и новых цивилизаций, – сказала Коллингсвуд. Она прихорашивалась перед зеркальцем. Билли тряхнул головой и ответил:
– Что за ад?
– Не, – сказала Коллингсвуд. – За этим тебе в другой отдел.
Билли закрыл глаза, открыл от звука стаканов, вибрирующих на столе. Коллингсвуд и Бэрон переглянулись.
– Он сейчас что?.. – сказала Коллингсвуд. Снова посмотрела на Билли – с интересом.
– Мы знаем, что тебе не по себе, – аккуратно сказал Бэрон. – Поэтому ты прекрасный кандидат для…
– Не по себе?  – Билли вспомнил человека в банке. – Это слабо сказано. А теперь вы что, хотите, чтобы… чтобы я для вас что-то нашел? И все?
– Для начала.
– Я так не думаю, – сказал Билли. – Лучше пойду домой и забуду, что вообще что-то происходит.
– Ну прям,  – сказала Коллингсвуд. Затянулась. На золотой отделке формы поблескивал слабый свет. – Будто ты сможешь забыть. Будто сможешь забыть все это . – Она покачнулась на стуле. – Флаг тебе в руки, братец.
– Никто не сомневается, что этого бы ты и хотел, – сказал Бэрон. – Но, увы, не всем дано выбирать. Даже если это не интересно тебе – ты уже сам стал интересен этому. Давай-ка пока отложим эту тему.
Штука в том, Билли, что мы должны были уже устареть. ОПФС учредили незадолго до 2000-го. Склепали из пары других отделов. Предполагалось, что временно. Был миллениум: мы ждали, что какие-нибудь набожные психи подпалят парламент. Пожертвуют Черри Блэр своим козлиным властелинам, что-то такое.
– Не свезло, – сказала Коллингсвуд. Она курила по-французски, выдыхая через нос. Хоть это и было отвратительно, Билли не мог отвести глаз.
– Пролетели, как фанера, – сказал Бэрон. – Всякая дурацкая мелюзга, но большого взрыва… ну, милленниализма , которого мы ожидали в нулевых… не произошло.
– Это тогда , в смысле, – сказала Коллингсвуд.
– Вы вообще помните нулевые? – спросил Билли. – Не смотрели «Телепузиков»?
Коллингсвуд усмехнулась.
– Она права, – сказал Бэрон. – Все отсрочилось. Началось потом. В итоге мы загружены, как никогда. Слушай, мне все равно, чего хотят эти группы, – главное, чтобы держали это при себе. Раскрашивайтесь в синий и курите кактусы, только, пожалуйста, дома и не вмешивайте штатских. Живите и дайте жить другим. Но проблема не в этом. – Он отстукивал на столе каждое следующее слово. – Все эти группы со своими откровениями, апокрифами…
– всегда сводятся к одному и тому же, – сказала Коллингсвуд.
– Есть такое, – сказал Бэрон. – В любой священной книге нам интересна последняя глава.
– Иоанн, сука, Богослов, – сказала Коллингсвуд. – Раз, два и хана.
– К чему ведет моя коллега, – сказал Бэрон, – так это что мы столкнулись с волной святых Иоаннов. Этакой эпидемией эсхатологий. Мы живем, – сказал он слишком ровно, чтобы в голосе можно было услышать юмор, – в эпоху конкуренции концов.
– Рагнарек против пляски духов, против Кали-Юги, против киямата, и тэ дэ и тэ, на хер, пэ, – сказала Коллингсвуд.
– Вот что в эти дни цепляет новообращенных, – сказал Бэрон. – На рынке спрос на апокалипсисы. В ереси бум армагеддонов.
– Тыщу лет только разговоры говорили, – сказал Коллингсвуд. – Но недавно внезапно началась какая-то движуха.
– И каждый настаивает, что случится именно его  апокалипсис, – сказал Бэрон. – А это означает проблемы. Потому что из-за этого они воюют.
– Что значит «движуха»? – спросил Билли, но ехидца прозвучала слабо из-за бегающих мыслей и откровенно голого факта, что невозможное возможно. Коллингсвуд потыкала в воздух, потерла кончики пальцев, обозначая, что что-то чувствует, что от мира остается взвесь.
– Волноваться надо, когда они в чем-нибудь соглашаются, – сказала она. – Пророки. Это самое последнее, что хочешь от сраных пророков. Даже если – и особенно если – они не согласны по мелочам. Слышал про мордобой гопников и быдла в Восточном Лондоне? – Она покачала головой. – Братья Вульпуса выясняли отношения с кучкой друидов. Сурово. Серпы-то острые. А все из-за того, как закончится мир.
– Мы не успеваем везде, Хэрроу, – сказал Бэрон. – Конечно, мы занимаемся и другими вещами: жертвоприношение детишек, жестокое обращение с животными, много чего. Но это цветочки, а ягодки – апокалипсисы. Все труднее и труднее разгонять драки из-за концов света. Мы не справляемся, – сказал он. – Я с тобой откровенен. Не говоря уже о чем-то таком крупном, как сейчас. Не пойми меня неправильно – я верю в печенье предсказаний не больше твоего. И все-таки. Недавно половина пророков Лондона вдруг стала знать – знать! – что миру осталось недолго. – По голосу Бэрона не казалось, что он шутит над их знанием. – И чтоб мне провалиться, если я понимаю, что все это значит, – но тут вдруг ситуация проясняется. Примерно тогда, когда произошло сам знаешь что.
– Твой спрут скрылся в тумане, – сказала Коллингсвуд.
– Это не мой спрут.
– Да твой он, твой, – сказала она. – Брось, во все края твой. – Из-за ее тона показалось, что спрут и правда его. – Это снова случилось, – сказала она Бэрону. – Стало еще ближе.
– Они втянули публику, – сказал Бэрон. – А так дело не пойдет. Мы из кожи вон лезли, чтобы штатские держались подальше. Но если уж замешан кто-то вроде тебя – кто-то знающий, в смысле, – ну, мы этим пользуемся.
– Из некоторых рекруты получаются лучше, чем из других, – сказала Коллингсвуд. Она пристально следила за Билли. Придвинулась. – Открой-ка варежку, – сказала она. Он даже не подумал сказать «нет». Она всмотрелась в его зубы. – Ты не должен был рассказывать друзьям про спрута, – сказала она. – Не должен был мочь .
– Варди прекрасно обойдется без меня, – сказал Билли. – Он и сам может изучить матчасть. А я обойдусь без вас.
– Знаю, профессор иногда производит не лучшее впечатление, – сказал Бэрон и взял одну из сигарет Коллингсвуд.
– То, как он говорил, – сказал Билли. – О фанатах спрутов. Как будто он один из них.
– В точку, – сказал Бэрон. – В точности  как будто он один из них. Можно сказать, ему было откровение.
– Рыбак рыбака, – сказала Коллингсвуд. – О да!
– Что? – спросил Билли. – Он был?..
– Верующим, – ответил Бэрон. – Рос типичным ультраверуном. Креационист, буквалист. Отец – церковный староста. Варди провел в религии многие годы. Утратил веру, но не интерес – к счастью для нас – и не свой нюх. Какую группу мы ни изучаем, он ныряет в нее, как новообращенный, – Бэрон постучал по груди, – потому что на миг-другой так и есть .
– Более того, – сказала Коллингсвуд. – Он не просто это понимает. Дымно улыбнулась Билли. Приложила ладонь ко рту, будто для шепота, но не шептала. – Он по этому скучает . Он несчастный. Не привык жить в этой самой нашей случайной реальности. Его бесит, что мир безбожный и бессмысленный, сечешь? Он бы прям завтра вернулся к старой вере, если б мог. Но он уже слишком поумнел.
– Таков его крест, – сказал Бэрон. – Бум! Не стоит аплодисментов.
– Он знает, что религия – это просто шляпа, – сказала Коллингсвуд. – И жалеет, что знает. Вот почему он понимает психов. Вот почему на них охотится. Он скучает по чистой вере. Он им завидует.

8

Бэрон отвез Билли домой под поздним унылым дождем.
– Кэт взглянет на твою систему безопасности, – сказал он.
– У меня ее и нет.
– Что ж, ладно.
– Теперь я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось, – сказала она. – Раз уж ты стал таким ценным. – Он покосился на нее. – И еще: несколько дней не пускай никого, кого не знаешь.
– Прикалываетесь?
– Слушай, они не дураки, – сказал Бэрон. – Они понимают, что мы следим. Но у них к тебе есть вопросы, это очевидно, а на что порой ни толкает любопытство. Так что безопасность прежде всего, да? – Он повернулся к Билли на заднем сиденье: – Мне это нравится не больше твоего. Ну ладно, возможно, тебе это нравится еще меньше моего. – Он рассмеялся.
– Разве вы не должны меня защищать? – спросил Билли.
– «Хочешь быть в моей банде, банде, банде», – напела Коллингсвуд.
– Гэри Глиттер? – спросил Билли. – Серьезно?
– Я бы не сказал, что твоя жизнь под угрозой, – заметил Бэрон. – Я бы сказал, в самом худшем случае – так, под угрозочкой. Мы не говорим – не впускай никого вообще…
– Ну, я вот говорю, – сказала Коллингсвуд, но Бэрон продолжил:
– …если ты доверяешь этому человеку – все замечательно. Просто будь осторожней. Ты мелкая сошка. Они уже получили, что хотели.
– Кальмара, – сказал Билли.
– Коллингсвуд установит надежную систему безопасности. Все будет хорошо. И знаешь, если примешь наше предложение – мы ее сделаем еще лучше.
Билли уставился на них:
– Это не предложение работы. Это крышевание. Причем наглое.
Коллингсвуд поцокала языком.
– Не можешь без истерики, да? – сказала она. Потрепала его по щеке. – Это льготы, понял? Они есть на любой работе.
Бэрон повел Билли на кухню, пока Коллингсвуд хлопотала у входной двери. Она задумчиво оглядела коридор, шкафчик, где Билли хранил ключи и почту. Видок у нее был еще тот – модно неухоженная, сигарета повисла в губах, как во французском кино, стояла на носках, тыкала в верхний угол косяка с уверенностью и точностью, которые не ассоциировались у Билли с такой молодостью.
– Понимаешь, о чем мы говорим? – спросил Бэрон. Без спроса порылся на кухне в поисках кофе. – Уходить с работы не придется. Только день в неделю, не больше, чтобы провести время с нами. Для обучения. Экстремальная теология, самозащита. Да еще и платят. – Он отпил. – Надо думать, все это может показаться чересчур.
– Да вы что, охренели? – сказал Билли. – Чересчур? Я только что нашел замаринованного человека . Меня вербуют копы, которые рассказывают, что на меня охотится культ Ктулху…
– Ну ладно, – сказал Бэрон. Билли заметил, что он не переспрашивал, кто такой Ктулху. – Спокойно. Давай так говорить. Кто-то за тобой следит. То есть смотрит, но не трогает. Может, хотят тебя обратить. Знаешь, как у креационистов радости полные штаны, когда к ним вступает какой-нибудь ученый? Представь, что для этой компашки будет значить целый настоящий спрутолог в пастве.
– Ну отлично, – сказал Билли. – Очень обнадеживает. Если только мне не хотят вырезать сердце.
– Варди умеет вживаться в их образ мысли, – сказал Бэрон. – Если он считает, что сектанты не хотят твоей крови, то так и есть.
Из другой комнаты раздался стук, скрежет.
– Что она делает? – спросил Билли.
– Не отвлекайся, Хэрроу. По моему профессиональному мнению – и по мнению Варди, – спрутоверы пытаются понять, что ты означаешь.
– Да ни хрена я не обозначаю!
– Да, но они-то этого не знают. А в мире, где ты теперь очутился, все  что-нибудь да обозначает. Понимаешь? Очень важно, чтобы ты это понял. Все что-нибудь да означает.
– Ну, конечно, не шедевр. – Вошла Коллингсвуд, руки в карманах. Пожала плечами: – Но свое дело сделает. Вход только по приглашениям. Продержится, пока наш Док Октопус не надумает чего. Только не лезть. – Она покачала пальцем перед Билли. – Руками не трогать.
– Вы же сказали, Варди думает, будто мне не о чем волноваться, – сказал Билли. – Он же вроде никогда не ошибался.
– И никогда не ошибается, – сказала она и пожала плечами: – Но и наверняка никогда не знаешь. Правильно я говорю?
– Это простейшие предосторожности, – сказал Бэрон. – Ты бы видел мой дом. Посиди здесь пару дней, перевари все. Мы будем держать тебя в курсе. У нас везде глаза и уши, мы знаем, что искать. Предложение перед тобой. Скорее перезванивай, ладно?
Билли безнадежно покачал головой:
– Господи, что ж вы так насели…
– И думай, что хочешь, – сказал Бэрон, – но думай про себя, идет? Кэт? – Коллингсвуд легонько коснулась кадыка Билли. Тот отдернулся.
– Ты чего?.. – начал он.
– Вот теперь попробуй потрепаться, – сказала она. – Это для твоего же блага. Можешь мне поверить.
– Я тебе не верю.
– И правильно делаешь.
– Смотри внимательно. Это мой номер, – Бэрон дал визитку.
– Мой ты пока не получишь, – сказала Коллингсвуд. – Еще не заслужил.
– Что угодно тревожное, что угодно странное, – сказал Бэрон, – или наоборот, когда решишь, что ты с нами…
– Если, – сказал Билли.
– Когда решишь, что ты с нами, – звони.
Что угодно странное. Билли вспомнил труп в бутылке. Та посеревшая кожа, те глаза утопленника.
– Серьезно, – тихо сказал он. – Что они сделали с тем парнем? Как они вынесли кальмара?
– Ну, мистер Хэрроу, – сказал Бэрон. Дружелюбно покачал головой: – Я ведь уже говорил. Все эти «как» – не самый полезный способ взглянуть на вещи. И, черт подери, ты еще очень многого не видел. Как ты вообще можешь понять, что происходит? Если бы даже захотел. А в этом случае ты знаешь, что делать.
Итак. Вместо того чтобы пытаться осмыслить то, чего осмыслить не можешь по определению, я предлагаю просто подождать. Поживем – увидим. Потому что ты действительно увидишь. Будет еще много интересного. А теперь – до свидания.

9

У входа в квартиру, где возилась Коллингсвуд, остались отметины. Маленькие царапины. Крышечка из бальзы заподлицо с деревом. Он щелкнул по ней ногтем.
Билли не торопился доверять той защите, которую ему предоставили. Запер дверь на два замка. Уставился в окно на крышу, где невидимой залегла та гребаная белка-замарашка. Чтоб она захлебнулась в дождевой воде.
Он поискал онлайн, но не нашел ни малейшей подробности об ОПФС. Тысячи организаций с этой аббревиатурой, но никакого отдела Бэрона. На университетской странице Варди Билли прочитал список его публикаций: «Эдип, харизма и Джим Джонс»; «Сейид Кутб и проблема психологической организации»; «Диалектика Уэйко».
Билли пил вино перед телевизором без звука – театр теней в склянке. Часто ли, думал он, делают такие предложения? Из платяного шкафа выходит рыцарь и зовет в другое место – но идти надо сейчас . А спрут, он еще где-то существует или уничтожен? Билли не доверял своим потенциальным коллегам. Он невысоко оценил их методы вербовки.
В свете телевизора он смотрел, как вяло висят шторы, и вспоминал свою ужасную находку в музейном подвале. Он не чувствовал себя особенно уставшим. Представил окно за тканью. Резко проснулся в панике на софе.
Когда, блин, он уснул? Он не помнил перехода. С него соскользнула книга, как сверхмалое одеяло, – он даже не помнил, чтобы начал читать. Было темно. Билли осознал, что слышал стук в дверь.
Легкая дробь, будто по той стороне дерева бежал геккончик. Царапанье ногтей и – да – шепот. Билли молчал. Он сказал себе, что это остатки сна, но нет. Вот оно снова.
Билли прокрался на кухню и взял нож. Слабые-слабые звуки продолжались. Он прижался ухом к двери. Отпер, в изумлении наблюдая за собственной смелостью и скрытностью ниндзя. Толкнув дверь, Билли понял, что, конечно же, должен бы позвонить Бэрону, вместо того чтобы ударяться в некомпетентный вигилантизм. Но его уже тащила инерция, дверь открывалась.
В коридоре было пусто.
Он всмотрелся в соседские дверные проемы. Ни заметных сквозняков, ни порывов воздуха, намекающих, что кто-то быстро закрыл дверь. Ни танцующей пыли. Билли смотрел на пустоту. Он постоял так несколько мгновений, потом минут. Высовывался, как гальюнная фигура, заглядывая как можно дальше в коридоры, но ногами оставаясь в квартире. По-прежнему ничего.
Той ночью он не спал в своей кровати. Перенес одеяло на софу, поближе ко входной двери, чтобы слышать. Звуков больше не было, но глаз он почти не сомкнул.

Наутро он съел тост в слишком тихой квартире, где еще больше тишины давило на окна снаружи. Он немного раздвинул занавески – только чтобы видеть грязный серый день, сплетения деревьев, листьев и коричневых целлофановых пакетов, неподвижную лежку беличьего вуайериста.
У него никогда не было изобилия друзей, но Билли нечасто чувствовал себя одиноким – по крайней мере, так, как сейчас. «Зайди плз, – написал он Леону. – Есть одна тема». Ему казалось, будто он вырывается из западни, куда его посадили Коллингсвуд и Бэрон. Отважный, непокорный зверек. Он надеялся, что этот побег – не то же самое, что отгрызть себе ногу.
Когда прибыл Леон, Билли опять висел в дверном проеме.
– Что у тебя тут за херня? – спросил Леон. – Такой странный вечер – пока добирался, три раза влез в драку, а я же пацифист. Почту тебе принес, кстати. И вино. – Он протянул целлофановую сумку. – Хоть еще и рано. Какого хрена происходит? Чем обязан?.. Господи, Билли!
– Входи, – Билли забрал сумку и конверты.
– Как я уже начал спрашивать – чем обязан двум встречам за такое короткое время?
– Выпей. Ты не поверишь.
Билли сел напротив Леона и открыл рот, чтобы рассказать все. Но не мог понять, с чего начать – с тела в банке, с полицейских или с их странного предложения. Язык шлепнул, на миг став просто куском мяса. Билли сглотнул. Он словно отходил после стоматолога.
– Ты не понимаешь, – сказал он Леону. – Я никогда не ссорился с папой по-настоящему, мы просто перестали общаться. – Он осознал, что продолжает разговор нескольких месяцев давности. – Вот брата я не любил. С ним я порвал специально. Но с папой…
Отца он просто считал скучным, вот и все. Билли всегда казалось, что этот немного агрессивный мужчина, который жил после смерти матери один, считал его таким же. Прошло уже несколько лет с тех пор, как их связь зачахла.
– Помнишь, что раньше показывали в субботу утром? – спросил Билли. Он же вроде хотел рассказать Леону про человека в банке? – Я помню один случай. – Он показывал отцу какой-то мультик, который его самого заворожил, и видел на лице отца удивление. Неспособность сопереживать увлечению мальчика или даже притвориться. Годы спустя Билли решил, что в этот самый момент – а ему тогда было не больше десяти – он и начал подозревать, что у них нет ничего общего.
– У меня, кстати, есть тот мультик, – сказал он. – Нашел недавно на каком-то сайте. Хочешь посмотреть? – Произведение Хармана и Айзинга 1936 года он пересматривал много раз. Похождения стеклянных обитателей аптекарского шкафа. Странно – и пугающе.
– Знаешь, как бывает, – сказал Билли. – Иногда, когда я что-нибудь консервирую или еще чем-нибудь занимаюсь в лаборатории, замечаю за собой, что напеваю оттуда какую-нибудь песенку. «Духи аммиа-а-ака…»
– Билли, – Леон поднял руку. – Что происходит?
Билли осекся и попытался снова рассказать, что случилось. Сглотнул и боролся с собственным ртом, словно выплевывал какое-то студенистое инородное тело. И с выдохом наконец заговорил о том, что хотел. О том, что нашел в подвале. Рассказал, что ему предложила полиция.
Леон не улыбался.
– Тебе можно это рассказывать? – спросил он наконец. Билли рассмеялся:
– Нет, но сам понимаешь.
– В смысле, это же буквально невозможно – то, что произошло, – сказал Леон.
– Я знаю. Знаю, что невозможно.
Они долго смотрели друг на друга. Леон начал:
– Есть… Может, есть многое на свете…
– Если сейчас процитируешь мне Шекспира, прикончу на месте. Господи, Леон, я нашел покойника в банке .
– Суровая хрень. И тебя пригласили присоединиться? Будешь копом?
– Консультантом.
Когда Леон приходил посмотреть на кальмара – много месяцев назад, – он сказал «вау». Такое «вау», которое больше для скелета динозавра, королевских драгоценностей, акварели Тернера. «Вау», как у родителей и партнеров, которые приходили в Центр Дарвина только ради кого-то другого. Билли был разочарован.
– Что будешь делать? – спросил Леон.
– Не знаю. – Билли посмотрел на почту, которую принес снизу Леон. Два счета, открытка и тяжелая посылка в коричневой бумаге, старомодно завязанная ворсистой веревочкой. Он надел очки и перерезал ее.
– Видишь в последнее время Маргиналию? – спросил он.
– Ага, и не говори ее имя таким тоном, а то попрошу ее объяснить тебе его смысл, – сказал Леон. Он возился с телефоном. – У нее там целый спич.
– Я тебя умоляю, – сказал Билли. – Дай угадаю. «Ключ к тексту лежит не в самом тексте, а…» – Он нахмурился. Он не понимал, что разворачивает. В посылке был прямоугольник из черного хлопка.
– Я ей как раз пишу, она будет в восторге, – сказал Леон.
– Ой, Леон, только не говори  ей, что я сказал, – сказал Билли. – А то я и так сказал больше, чем стоило… – Он потыкал в ткань.
Бандероль сдвинулась.
– Бля …
– Что? Что? Что?
Они оба вскочили. Билли уставился на посылку, неподвижно лежащую на столе, куда он ее уронил. Стояла тишина. Билли достал из кармана ручку и аккуратно ткнул в хлопок.
Ткань поддалась. Посылка раскрылась.
Она расцвела. Со вздохом она расплющилась, расширилась, расщелкнулась и распространилась, и из нее потянулась рука. Человеческая рука в рукаве темного пиджака. С проблеском белой рубашки. Возникшая рука схватила Билли за горло.
– Господи … – Леон потащил Билли в сторону, а посылка, все еще цепляясь, потащила назад , упираясь ни во что.
Билли остался на месте, а посылка продолжала разворачиваться. Распускались и шлепали языки хлопка, черные и синие, и еще теперь туфли  – на вываливающихся конечностях, словно их материя распрямлялась из комка. Неуклюже, как пожарные шланги, развернулось еще больше рук и с силой оттолкнули Леона.
Как растение на промотке, с кряхтеньем от натуги, с затхлым запахом пота и пердежа, внезапно на столе Билли встали мужчина и мальчик. Мальчик уставился на Леона, поднимавшегося на ноги. Мужчина все еще держал Билли за горло.

– Чтоб  меня, – сказал мужчина. Спрыгнул со стола, не отпуская Билли. Мужчина был жилистым, в старых джинсах и грязном пиджаке. Он тряхнул длинными седеющими волосами. – Чтоб я провалился, сидеть там – просто ужас что. – Он посмотрел на Леона. – А? – прикрикнул так, словно ожидал сочувствия.
Мальчик медленно шагнул на стул, со стула – на пол. На нем был чистый костюм на размер больше: лучший воскресный.
– Подь, малой. – Мужчина облизнул пальцы свободной руки и прижал взъерошенные волосы мальчика.
Билли не мог вздохнуть. Вокруг смыкалась тьма. Мужчина отшвырнул его к стене.
– Ну ладушки. – Мужчина показал на Леона, который застыл, будто пришпиленный жестом. – Следи за ним, Сабби. Глаз не спускай, как суслик. – Он показал двумя пальцами на свои глаза, потом на Леона. – Только дернется – устрой ему мама-не-горюй. Так-то. – Мальчик уставился на Леона слишком широкими глазами.
– Ага, – сказал мужчина. Принюхался к косяку. – А она ничего. Хорошая работенка, скажу за себя любимого и за своего пацана. Потому как чего здесь нет, так это запрета на вы ход. А коль мы ужо здесь, выбраться-то нам ничто не помешает. – Он наклонился к Билли: – Говорю, выбраться  ничего не помешает. Об этом-то головой и не подумал, а? Поганец мелкий.
Билли издал горлом скрежет. Мужчина приложил палец к губам, выжидательно глянув на мальчика, который медленно сделал так же и тоже показал Билли «ш-ш-ш».
– Госс и Сабби снова на коне, – сказал мужчина. Вывалил язык и попробовал воздух на вкус. Зажал Билли рот, и тот закашлялся в холодную ладонь. Мужчина переходил из комнаты в комнату, волоча за собой Билли, облизывая пол, стены, выключатели. Провел языком по экрану телевизора, оставив в пыли дорожку слюны.
– Какие-какие-какие у тебя тут экземплярчики, лепидоптеролог ты наш? – сказал он шкафу. Доставал книги и ронял на пол. – Не, – сказал он. – На вкус говно сплошное.
Леон вдруг вскочил и бросился на него. Мужчина спируэтил, и Леон растянулся на полу.
– А ты у нас кто? – спросил он. – Друг нашего юного мастера, хм? Боюсь, все врачи согласятся, что пареньку нужно полное уединение, и хоть твои выходки тонизируют, они нашему молодому мистеру Бильяму ой как не на пользу. Придется тебя слопать, несчастная ты моя печенька.
Леон сдвинулся, и мальчик шагнул к нему – весь пираньи глаза. Мужчина с хрипом выпустил дым, хотя не курил и дым не втягивал.
– Нет… – сказал Леон. Мужчина открыл рот, и рот все открывался и открывался, и Леон пропал. Мужчина промокнул уголки губ, как мультяшный кот.
– Ну что же, – сказал он Билли, который хватал ртом воздух и боролся с непреклонными пальцами. – Вещички на выход собрал? Зубную щетку не забыл? Молочнику записку оставил? Ну и хорошо, тогда стартуем. Сам знаешь, какие нынче аэропорты, да и малыша Томаса вот укачивает, да и я не хочу застревать в очереди за туром в Айю-Напу, можешь себе такое представить? Все кормил ты меня завтраками насчет тихого отпуска – и вот пора, Билли, уже реально пора. – Он сцепил руки и поднял бровь. – И нечего бухтеть, – сказал он мальчику. – Ну я с вами не знаю, просто не знаю, ну и парочка! В путь.
Потащив Билли за шею, мужчина вывел его наружу.

Часть вторая
Движение бездн движения

10

Когда Кэт Коллингсвуд была ребенком, а потом подростком, большинство учителей испытывали к ней либо равнодушие, либо умеренную неприязнь. Один – учитель биологии – не любил ее особенно активно. Она осознала это довольно рано и даже смогла для себя выразить и понять его резоны с некоторой ясностью.
С мнением о том, что она мрачная, Коллингсвуд не спорила, но считала это не его делом, как и его неодобрение ее компании. Он считал ее хулиганкой – в чем, она бы сказала, был прав процентов на 65. Запугать больше половины класса ей действительно было легко, чем она и занималась. Но то мелкие пакости, совершавшиеся без удовольствия, рассеянно, почти из чувства долга – лишь бы не лезли к ней.
Коллингсвуд не особенно задумывалась, почему ей так легко чинить страдания, как часто ощутимый эффект имели всего лишь взгляд или слово – или того меньше. Впервые она об этом задумалась, когда заткнула рот того учителя.
Ей было тринадцать. Каким-то очередным проступком она довела одноклассника до слез, и мистер Биринг тряс перед Коллингсвуд маркером для доски, как дубинкой, и говорил: «Ах ты, маленькая дрянь! Маленькая мерзавка!»
Он отвернулся, качая головой, чтобы что-то написать на доске, но Коллингсвуд вдруг рассвирепела. Ее совершенно не устраивала подобная характеристика. Она даже не смотрела на затылок мистер Биринга, а гневно уставилась на ногти и щелкнула языком, и в груди вдруг налился какой-то холодный пузырь и лопнул.
Вот тогда Коллингсвуд подняла взгляд. Мистер Биринг перестал писать. Он стоял неподвижно, с рукой у доски. Двое-трое других детей в замешательстве озирались.
С превеликим интересом, с ощущением довольного удивления Кэт Коллингсвуд поняла, что мистер Биринг больше никогда не назовет ее маленькой дрянью.
И все. Он снова начал писать. Не поворачиваясь к ней. Она отложила на потом вопросы, как это произошло и откуда она знала, что это вообще произошло. Взамен она откинулась и покачалась на задних ножках стула.

После этого момента Коллингсвуд стала обращать внимание на свои негласные вмешательства: случаи, когда заранее знала, что скажут ее друзья или враги; когда лишала дара речи человека на другом конце комнаты; когда находила потерю, которая, если честно, вряд ли могла быть там, где она на нее натыкалась. Коллингсвуд начала задумываться.
Не то чтобы она плохо училась, но ее учителей наверняка впечатлило бы, с каким усердием она принялась за этот научный проект. Начала она с пробного поиска в Сети, собрала пару книг и документов. Большинство скачивала с абсурдных сайтов – для подобных текстов не особенно подходило понятие авторского права. Названия тех, что ей попадались, она скрупулезно записывала и заказывала у удивленных и даже озабоченных библиотекарей и книгопродавцов. Раз или два даже находила.
Не раз она пробиралась по заросшей парковке и влезала в окна давно заброшенной маленькой больницы рядом с домом. В тишине бывшего родильного отделения она прилежно выполняла идиотские действия, предписанные текстами. Чувствовала она себя глупо, но делала все как полагалось, зачитывала все фразы.
Она вела записи в блокноте о том, что пробовала, где вычитала, что произошло – если произошло. «КНИГА ТОТА = СКОРЕЕ КНИГА ХЕРОТЫ, – писала она. – «ЛИБЕР НУЛ» = ХРЕН ГНУЛ».
В основном эффекта не было вообще – или не больше того, чем было нужно, чтобы она не бросала попытки (здесь – ускользающий шорох, там – беспричинная тень). Но когда она уставала, теряла терпение, думала «на хрен эту учебу», когда становилась плодотворно неточной – тогда получалось лучше всего.
– Все на сегодня. Можете уйти домой пораньше. – Собирая учебники вместе с остальным классом, Коллингсвуд наблюдала за шоком мисс Эмбли от собственных слов. Женщина изумленно коснулась собственного рта. Коллингсвуд щелкнула пальцами. Со стола мисс Эмбли скатилась ручка.
И потом: «Что она делает, сэр?» – спрашивала в классе какая-та девочка ошеломленного учителя, показывая на золотую рыбку, плавающую по весьма неестественной траектории. Незамеченная, Коллингсвуд продолжала то, что начала из усталого каприза, – царапала ногтями парту, будто диджеила под рингтон однокашника, чей ритм стал неожиданно определять мотание рыбки туда-сюда.
Это было много лет назад. С тех пор, конечно, прошло много работы над собой, немало доводок, бесчисленные эксперименты, но на пути всех изысканий по-прежнему стояло врожденное нетерпение Коллингсвуд. Она пришла к пониманию, что оно-то и станет ее главным пределом. Что она, вне всяких сомнений и без лишней скромности, неслабый талант и да, без проблем сделает на этом карьеру, но никогда не станет самой лучшей. С тех дней она встречала одного-двух таких – самых лучших. Узнавала их в тот же миг, когда они входили.
Но у ее предела имелись неожиданные эффекты, и не все отрицательные. Отсутствие строгой дисциплины для воплощения знаний на высочайшем уровне размывало их, смешивало их элементы, взбалтывало с побочными эффектами. По большей части последствиями, которыми она пренебрегала, или изъянами, но только по большей части.
Например, сигнализацию, которую Коллингсвуд установила на двери Билли, она настроила именно на вход. То, что она срабатывала, пусть и слабо, в случае выхода , было результатом не авторского замысла, а мощных, но халтурных методов Коллингсвуд.
Перфекционист был бы недоволен. Зато перфекционист ничего бы не узнал, когда посторонние увели Билли из квартиры, в которую никогда не вламывались, – в отличие от Коллингсвуд, вскочившей и не сразу пришедшей в себя спросонья под гонг сердца и нытье в ушах.

11

Они сидели в помятой машине. Человек по имени Госс вел. Мальчик, Сабби, держал Билли за руку на заднем сиденье.
Сабби был без оружия и давил несильно, но Билли не шевелился. Его парализовало то, как мужчина и мальчик развернулись в комнате – невероятное вторжение, хмельная хмарь мира. Мысли Билли запинались по кругу. Его как будто волокли по времени. На небе за машиной было пятно голубей – голубей, которые как будто следили за ним уже несколько дней. «Что-за-хрень-что-за-хрень», – думал он. И еще: «Леон».
В машине пахло едой, пылью и иногда дымом. Лицо Госса не подходило ко времени. Его будто выкрали из пятидесятых. Была в нем какая-то послевоенная жестокость.
Дважды рука Билли дергалась, и он представлял, как быстро группируется, распахивает дверь и выкатывается на улицу, подальше от этих эзотерических похитителей. Просит о помощи у покупателей в той турецкой бакалее или в том местечке с гамбургерами «Уимпи», убегая через…Где они, в Бэлеме? Каждый раз, когда приходила эта мысль, Госс говорил «ц-ц», рука Сабби сжималась, и Билли оставался на месте.
У Госса не было сигарет, но каждые несколько выдохов он выпускал сладковатый древесный дым, который заполнял машину и снова рассеивался.
– Ну что за ночка-хреночка, а? – сказал он. – Ась, Сабби? Это что там за моционы? Кто-то вышел на прогулку, хотя не должон был, да? Кто-то проснулся, Сабби. – Он опустил окно – старомодной крутящейся ручкой, – посмотрел на небо, снова поднял.
Они неслись через улицы, в которых Билли уже вконец запутался. Должно быть, они в зоне третьей или четвертой, где все лавочки – ключники или канцелярские товары от ИП. Сетевых магазинов на глаза не попадалось. Ни кофе с Западного побережья, ни «Теско». Ну разве это улицы? Гаражи, дровяные склады, залы дзюдо, холодные мостовые, где тихо шевелился мусор. Небо сомкнуло последнюю щелку, и наступила ночь. Билли и его похитители ехали вдоль рельс, следуя за освещенным поездом. Он их куда-то вел. Остановились они у темной арки.
– Бегом, – сказал Госс. Подозрительно поднял голову и принюхался. Вытащил Билли из машины. Тому казалось, его стошнит. Он покачнулся. Госс выдохнул очередной свой дымный выдох. Отпер дверь в гофрированном железе и втолкнул Билли в темноту. Откуда-то его дернул за руку Сабби.
Госс заговорил, будто они давно беседовали с Билли: «Этот, значит?» – «Не знаю; может быть, все готово?» – «Ну ладно, открывай дверь. Готов?»
Что-то открылось. В лицо Билли чем-то дохнуло. Госс прошептал: «Теперь тихо будь».
В помещении пахло сыростью и потом. Что-то сдвинулось. Раздался звук – кашель и треск. Загорелся свет.
Окон не было. Пол – грязный цемент. Изогнувшиеся над головой кирпичи – карты плесени. Зал казался огромным. Госс стоял у стены с рукой на рычаге, который только что повернул. Комнату переполняли лампы – болтались на проводах и торчали грибами из трещин стен.
Госс мягко ругнулся, будто на любопытных свиней. Билли услышал радио. Их ждал круг людей. Фигуры в кожаных куртках, темных джинсах, берцах, перчатках. Некоторые – в футболках с группами, все – в мотошлемах. У них были пистолеты, ножи, мультяшно злобные дубины с гвоздями. Радио играло классическую музыку пополам с помехами, размытую. На четвереньках стоял голый человек. Его губы трепетали. Над каждым соском в его теле были ручки настройки. Они не кровоточили, но заметно торчали из тела. Из его открытого рта и доносились звуки радио. Его губы двигались, чтобы изобразить музыку, помехи, призраки других станций.
На кирпичном постаменте был человек. Старый тощий панк с шипастой прической. Его рот закрывала бандана. Глаза были такими широкими, что он казался невменяемым. Он тяжело дышал, маска выгибалась и опадала, и он потел на холоде. Голый выше талии. Сидел на стуле, с руками на коленях.
Билли мутило и шатало ото всего, что случилось этой ночью. Он пытался не верить своим глазам. Пытался представить, что сейчас проснется.
– Билли, сука, Хэрроу, – сказал панк. – Проверь, что там делает эта мелкая сучка.
Одна из фигур в шлемах крутанула ручку на груди радиочеловека, и его рот с окончанием песни принял новые формы. Он зашептал краткими урывками и произносил еле слышные диалоги, мужские и женские голоса.
«Поняла про ic2, сержант», – сказал он, и «Звякни Варди, ладно?», и «Время прибытия 15 минут, конец связи».
– Еще не добрались, – сказал человек в бандане. – К тебе домой едут. – Голос у него был громкий и низкий, с лондонским акцентом. Госс подтолкнул Билли ближе. – Значит, отрядили этих, – сказал панк. – Ну что, Билли Хэрроу, мне придется выпытывать? Можешь просто сказать, с кем ты и что делаешь? Просто сказать, пожалуйста-пожалуйста, что там сегодня происходит, что ты разбудил. Потому что на улицах что-то есть. А самое, сука, главное, какой, сука, у тебя интерес?

– Что все это значит? – наконец прошептал Билли. – Что вы сделали с Леоном?
– С Леоном?
– Ну знаешь, как бывает, – сказал Госс. – Только оба положили глаз на один волован, как хвать – а уже все съели.
Госс держал Билли, как куклу. В руки Билли вцепились ладошки малыша Сабби.
– Что происходит? – спросил Билли. Он озирался, таращился на радиочеловека; он не понимал. – Что все это значит?
Сидящий вздохнул.
– Твою-то мать, – сказал он. – Все-таки прикинулся ветошью. – Его буравящие глаза не изменились ни капли. – Давай так спрошу, Билли. Ты что за хрен?
Панк поерзал на стуле. Слегка приподнял руки. Яростно заморгал.
– На кого работаешь? – спросил он. – Что ты такое? – Тут Билли осознал, что платок не надет в ковбойском стиле, а кое-как засунут человеку в рот. У него был кляп. Он тряхнул руками, и Билли увидел, что у него наручники.
– Поверни гребаную башку!  – продолжал голос человека, который не мог говорить. – Повернись. – Один из охранников в шлемах влепил ему сильную пощечину, и тот приглушенно закричал в кляп: – Поставьте этого придурка! – Два охранника вздернули его под мышки. У него заболталась голова. – Посмотрим, – сказал голос. Охранники развернули его к задней стене.
Появились краски. Вся спина человека без одежды была сплошной татуировкой. По ее краям дымились красочные завитки, кельтские фракталы. В центре находилось большое стилизованное лицо с черными контурами. Резкое, мастерски исполненное. Мужское лицо неестественных цветов. Язвительное старое лицо с красными глазами – где-то между профессором и дьяволом. Билли таращился.
Татуировка шевельнулась. Глаза из-под тяжелых век встретились с глазами Билли. Он уставился на нее, а татуировка уставилась в ответ.

12

Билли закричал от шока и попытался отшатнуться. Госс удержал.
Охранники подпирали человека с панковской прической. Набитые глаза татуировки ходили из стороны в сторону, как в анимации, будто на спину проецировали мультфильм. Когда татуировка поджимала губы, следила за Билли, поднимала брови, ползали жирные черные очертания, сдвигались истемна-синие, сине-зеленые, медные участки кожи. Она открыла рот – и открылась дыра черных чернил, нарисованная глотка. Она заговорила все тем же глубоким лондонским голосом:
– Где кракен, Хэрроу? Чего ты добиваешься? Что от тебя хочет банда Бэрона?
Человек-радио шептал помехами.
– Что ты?..
– Дай я объясню нашу проблему, – сказала татуировка. Мужчина, на спине которого она была, бился в хватке охранников. – Моя проблема – тебя никто не знает, Билли Хэрроу. Ты взялся из ниоткуда. Никто про тебя не в курсе. И было бы мне все это до лампочки – но кракен, мужик. Этот кракен – не хухры-мухры, приятель. И он пропал. А это плохо. За такими вещами ангел во все глаза приглядывает. Хоть и хреново приглядывает, а? Короче: я не врубаюсь, что ты сделал или как. Не хочешь меня посвятить?
Билли пытался придумать что-нибудь, что сказать, что угодно, чтобы эти невозможные похитители его отпустили. Он бы сказал все. Но не мог понять ни единого слова из вопросов татуировки.
Тени сдвинулись.
– Ты ходишь под бэроновскими, – сказала татуировка. – Так себе вкус, но я могу спасти тебя от тебя же. Все, теперь мы с тобой работаем вместе, у нас друг от друга секретов быть не может. Так что вводи в курс. – Татуировка таращилась. – Что там за дела?
Люди раскладываются, люди – генераторы, чернила ездят на человеке. 
– Ну вы гляньте на него, – сказала татуировка. – Чист, как Христос, да? Говоришь, дома у него пусто?
– Ни черта не почувствовал, – ответил Госс. Харкнул и сглотнул то, что попало в рот.
– Кто забрал кракена, Билли? – спросила татуировка. Билли попытался ответить. Настала долгая пауза.
– Слушай, – сказал Госс. – Он что-то знает.
– Нет, – медленно ответила татуировка. – Нет. Ошибаешься. Не знает. Видать, это дело для мастерской. – Человек затрясся и застонал, и охранник снова его ударил. Татуировка закачалась вместе с телом-носителем. – Ты знаешь, что нам нужно, – сказала она. – Веди его в мастерскую.
Человек, который был радио, прошептал плохо настроенный прогноз погоды.

Госс тащил Билли, из-за чего его ноги переступали с новой скоростью, как в фарсовой мультяшке. Следом шел малыш Сабби.
– Отвалите, – резко выдохнул Билли. Госс улыбнулся, как дедушка.
– Слушайте и повинуйтесь, – сказал Госс. – Мне больше нравится, когда ты очень-очень тихий, – добавил он. – За этой дверью, сразу за дорогой, мы вскроем капот, покопаемся да поглядим, что там стучит в старушке. – Он похлопал Билли по животу. – Мы же тут все за переработку отходов, все вносим свою лепту, во имя глобального потепления, полярных мишек и всего такого прочего. Будет для нее новая жизнь – в виде холодильника.
– Стойте, – прошептал Билли. Только шептать он и мог. – Слушайте, я могу…
– Чего ты можешь, дурилка? – спросил Госс. – Я вот не смогу себе простить, если позволю тебе встать на пути прогресса. Тут не за горами, значится, инновации с пылу с жару, и все должны быть готовы. Заживем, как никогда.
Госс открыл дверь на холод и столб фонарного света. Сабби вышел. Госс толкнул Билли вслед за ним на четвереньки. Вышел сам. Билли выставил руки. Почувствовал внутри прилив. Услышал звон разбитого стекла.
Билли пополз. Госс не погнался. Сабби не шелохнулся. Воздух застыл. Билли не понимал. Не двигалось ничего, кроме него – секунду, две, – и не слышал он ничего, кроме собственного сердца. Потом в ушах снова зашумел воздух, и только тогда – запоздало – стекло из какого бы то ни было разбитого окна наконец упало на землю, и Госс сдвинулся, тряхнув головой в секундном замешательстве, глядя на место, где Билли уже не было.
Что-то столкнулось с Сабби. «Уф», – сказал он и улетел на несколько метров. Человеческий силуэт во тьме замахнулся трубой. Госс взвизгнул. Напавший вломил в него металл. Раздался звук, будто Госс тоже из металла. Он даже не пошатнулся. Бросился туда, где раскинулся, моргая, Сабби.
Человек с трубой схватил Билли. Он был большим, грузным, но проворным, коротко стриженным, в черной и поношенной одежде. На него упал слабый свет фонаря.
– Дейн? – охнул Билли. – Дейн !

Они бежали по мелкой грязной недоулочке вдоль путей на насыпи, подальше от ужасной арки. Прошел поезд – рокочущий свет в небе. Где-то позади Госс присел над Сабби.
– Давай, – сказал Дейн. По кирпичному забору рядом что-то пробежало – Билли не разглядел. – У нас две минуты, пока они не очухались. Одна минута, пока их босс не понял, что случилось. У тебя кровь. Госс ее чует.
Прошел еще один поезд. С далеких улиц донесся шум машин. Дейн подгонял Билли.
– Мне они не по зубам, – сказал Дейн. – Этого зацепил только потому, что они не ожидали. Плюс еще там был…
Дейн гнал их изощренным маршрутом, пока они не выбрались из кирпичного лабиринта. Они были в парке – единственные фигуры на улице. У силуэтов скучившихся деревьев Дейн отпер машину и затолкнул Билли.
Билли понял, что у него борода из крови. Вся рубашка заляпана. В какой-то момент в течение этой ночи грубого обращения ему наконец рассекли губу. С нее капало.
– Блин, – пробормотал он. – Блин, прости, я…
– …один из долбаков, – сказал Дейн. – Пристегивайся. – От стены через пустую дорогу что-то прошуршало, из канавы – в машину. Белка свернулась под сиденьем. Билли уставился на нее.
– Цыц, – сказал Дейн. Стронулся и набрал скорость. – Если б не этот мелкий орехогрыз, я бы тебя не нашел. Он пролез в машину Госса.
Они вырулили на свет, добрались до улицы, где были шоперы и гуляющие у ночных кафе и пассажей. Билли казалось, он расплачется при виде людей. Он как будто вынырнул из-под толщи воды, будто наконец-то попал в настоящую ночь. Дейн передал ему салфетку:
– Рот вытри.
– Леон…
– Вытри кровь. Нам не надо, чтобы нас тормознули.
– Надо остановиться, надо обратиться в полицию… – «Правда? – подумал Билли одновременно с тем, как это сказал. – Ты уже не в том мире, чтобы вызывать полицию».
– Нет, – сказал Дейн, словно услышал этот монолог. – Просто нет. – «Ты же и так это понимаешь, да?» – Мы просто будем ехать. Вытри рот. Я нас вытащу.
Билли смотрел на квартал Лондона, который узнавал не больше, чем какой-нибудь Триполи.

13

– Ну, это же просто охренеть замечательно, да? Просто охренеть изумительно. – Бэрон метался по квартире Билли. Качал головой, глядя на стены, сплетал и расплетал руки. – Ровно так, как мы и задумывали. Просто чудненько.
Он топотал мимо команды, снимавшей отпечатки. Коллингсвуд стояла к ним спиной, но туда, где она стояла, изучая дверной проем Билли, доносились порывы их презрения.
Она не читала мысли. Насколько она знала, никто не читал: в каждой отдельно взятой голове они рассыпаются на слишком много перехлестных и встречных потоков, и слова, частично составляющие некоторые из потоков, противоречат и сбивают. Но раздражение такой силы все же транслировалось, и Коллингсвуд – как и большинство людей, у которых была такая фишка, – автоматически переводила его в текст, хоть и знала, что получается отсебятина.
кем этот мудель ся возомнил  
нах этих шибздиков пусть работают настоящие копы 
а с какого хера сучка курит 
Она повернулась и заговорила с тем, кто мыслил последний обрывок:
– С такого, что вам сказали не мешать нам делать все, что захочется, да? – сказала она и смотрела, как кровь отливает от его лица. Она переступила через разбросанные книги и последовала за Бэроном. Взяла почту со стола.
– Ну? – сказал Бэрон. – Есть мысли?
Коллингсвуд пропустила вопрос мимо ушей – сосредоточилась на следах всего биллинского. Коснулась пальцем косяка, где пятна внимания Билли читались, как сообщения, которые приходится разбирать на разбитом экране телефона.
эт что она такое тут сделала эта девушка  
нельзя войти 
она ничего я б не прочь 
– Что ухмыляешься? – спросил Бэрон. – Что-то есть?
– Ничего, босс, – сказала она. – Знаешь что? Нет. Не вдупляю. Моя штука все еще работала, когда я приехала, понимаешь? Потому мне и пришлось тебя впускать. Без приглашения никак не войти, а ты видел Билли-боя: после того, что мы рассказали, он ссал впускать тех, кого не знал.
– И что случилось? Не погулять же он вышел, ну?
– Да уж нет. – Она пожала плечами, глядя на следы борьбы. – Кто-то его забрал.
– Тот, кто не мог войти.
Она кивнула.
– Тот, кто не входил, – сказала она.
Из спальни, где он изучал вещи Билли, появился Варди. Присоединился к ним на кухне.
– Это еще не все, – сказала Коллингсвуд. Описала фигуру руками, нарубила воздух. – Сегодня случилось что-то крупное. Крупное, как когда стырили кракена. Не знаю что, но там что-то бродит.
Бэрон медленно кивнул.
– Проф, – сказал он. – Может, у тебя есть какие-нибудь светлые мысли? Не желаешь ли пересмотреть  свое мнение о маловероятности нападений со стороны твоих тевтанутых?
– Нет, – кратко ответил Варди. Сложил руки. – Не желаю. Не желаешь пересмотреть свой тон? Не могу сказать, что  тут случилось или кто , что и с кем сделал, но, раз уж спрашиваешь, нет . На мой взгляд, это не  тевтизм. – Он закрыл глаза. Коллеги наблюдали, как он пропускает через себя все окружающее, когда работает. – Нет, – повторил он, – это на них не похоже.
– Ну, – вздохнул Бэрон. – Мы сели в лужу, дамы и господа. Наш звездный свидетель и потенциальный коллега ушел в самоволку. Известно, что охранная система не подвела. Делала то, что должна. Но еще известно, что ее одновременно задели и не задели. Это я правильно понял?
– Типа того, – ответила Коллингсвуд. – Она сработала наоборот. Разбудила меня. Я сперва не поняла, в чем дело.
– Она же охватывала и окна? – спросил Варди. Коллингсвуд уставилась на него. – Ну ладно, – сказал он. – Надо же было спросить.
– Не надо, – сказала она. – Я же сказала. Никто не мог войти. Только выйти.
– Никто?
– Что ты пристал? Я не говорю, что не бывает никого сильнее меня – сам знаешь, что бывает. Если бы кто-то вошел, она бы сработала и я бы знала. Никто не вламывался… – Она осеклась. Переводила взгляд с письма на письмо. Посмотрела на картонную книжную коробку. – Никто не вламывался, – сказала она. – Кто-то что-то прислал. Смотрите. Штемпеля нет, доставили лично. – Она взвесила коробку. Принюхалась.
Варди убрал руки с груди. Коллингсвуд шевелила пальцами над бумагой, шептала, прогоняла процедуры и подпроцедуры.
– Что такое? – спросил Бэрон.
– Ладно, – сказала она наконец. Из соседней комнаты слышалось и игнорировалось ворчанье других полицейских. – Любая вещь запоминает, какой была, правильно? И, типа, вот это… – Она тряхнула коробкой. – Это помнит, что было тяжелее. Это была полная посылка, а теперь пустая, правильно? Она помнит, что была тяжелее, но не это главное, не это странное.
Она снова пошевелила пальцами, обласкала картонку. Из всех необходимых для работы навыков, пожалуй, хуже всего ей давалась вежливость с неодушевленными предметами.
– А она помнит, что была недостаточно тяжелой. Начальник, – сказала она Бэрону, – что ты знаешь про то, как… – Она раскрыла и сжала кулаки. – Как засунуть здоровую хрень в маленькую хрень?

14

– Что случилось с Леоном? – спросил Билли.
Дейн глянул на него и покачал головой:
– Меня же там не было, да? Я не знаю. С ним что-то сделал Госс?
– Этот самый Госс и тот мальчик. Было похоже, что…
– Меня там не было. Но придется взглянуть фактам в лицо. – Дейн снова глянул. – Что ты видел, то и видел. Мне жаль.
«А что я видел?» – подумал Билли.
– Расскажи, что он говорил, – попросил Дейн.
– Кто?
– Тату. Расскажи, что он говорил.
– А что это было?  – спросил Билли. – Нет . Это ты мне  рассказывай. Откуда ты вообще взялся? – Они петляли по незнакомым ему улицам.
– Не сейчас, – сказал Дейн. – Времени нет.
– Надо позвонить в полицию … – Под сиденьем Билли издала горловой звук белка.
– Бля , – сказал Дейн. – У нас нет времени на ерунду. Ты умный, знаешь, что происходит. – Он щелкнул пальцами. Там, где пальцы соударились, слабо вспыхнул свет. – Времени нет .
Он тормознул, выругался. Красные огни перед ними исчезли.
– Так что давай без этого. Домой тебе нельзя. Ты и сам знаешь. Там тебя и взяли. Команде Бэрона звонить нельзя. Думаешь, это поможет? Легавые наведут порядок?
– Погоди…
– Та квартира больше не твой дом. – Он говорил как рубил. – Это не твоя одежда, не твои книжки, не твой компьютер, дошло? Ты видел то, что видел. Ты знаешь, что видел то, что видел. – Дейн щелкнул пальцами у Билли под носом, и свет снова засиял. Он резко вывернул руль. – Разобрались?
Да, нет, да, разобрались.
– Почему ты пришел? – спросил Билли. – Бэрон и Варди говорили… Я думал, ты за мной охотишься.
– Жаль насчет твоего друга. Мне это знакомо. Ты знаешь, кто ты такой?
– Я – никто.
– Ты знаешь, что сделал? Я почувствовал. Если бы ты это не сделал, я бы не успел вовремя, и тебя бы отвели в мастерскую. Что-то происходит . – Билли вспомнил, как внутри все сжалось, как разбилось стекло, как тянулся момент. – Госс нас уже вынюхивает и вылизывает. Бояться надо того, который на спине.
– Татуировка разговаривала .
– Только не начинай. Чудеса уже обычное дело, приятель. И мы знали, что это грядет. – Он прервался и с грубоватым чувством коснулся своей груди у сердца. – Это концы света.
– Конец света?
– Концы.

Казалось, здания материализуются перед машиной из углов и теней, рассыпаются позади. Что-то этой ночью точно происходило.
– Это война, – сказал Дейн. – Здесь живут боги, Билли. И они вышли на войну.
– Что? Но я ни на чьей стороне…
– Ты-то? – сказал Дейн. – Ты сам себе сторона .
Билли передернулся:
– Эта татуировка – бог?
– Хрена с два. Это преступник. Гребаный злодей, – вот он кто. Думает, ты пошел против него. Думает, ты украл кракена. Думает, может, ты работал с Гризаментом. – Вот это было певучее имя, прямиком из писаний. – Они никогда не ладили.
– Где спрут?
– Хороший вопрос, да? – Дейн выкрутил руль. – Хочешь сказать, что ничего не чувствуешь? Не видел знаки? Они  выходят из тьмы. Это время богов. Они поднимаются.
– Что?..
– В жидкости, за плексигласом или стеклом. Это у тебя в крови , Билли. Они выходят с небес. Их гонят сезоны. Австралия, здесь, Новая Зеландия.
Все места, где выныривали архитевтисы и мезонихотевтисы.
Они были у общественного центра – знак гласил «Церковь Южного Лондона». Улица пропахла лисами. Дейн придержал дверцу. Белка выскочила из машины и скрылась прочь в два-три синусоидных прыжка.
– Лучше говори понятно, Дейн, – сказал Билли, – а иначе я… просто…
– Билли, ну что ты. Разве не я только что тебя спас? Позволь тебе помочь.

Билли дрожал. Дейн ввел его внутрь через чумазые ряды пластмассовых стульев, стоявших лицом к кафедре, в заднюю комнату. Окна были заклеены коллажем из рваных разноцветных салфеток, образуя некий лжевитраж. Были там листовки с рекламой собраний для матерей и детей, продажи недвижимости. Подсобка с запчастями двигателей и плесневеющими газетами, гнутым великом – хлам веков.
– Паства нас укроет, – сказал Дейн. – С ними шутки плохи. Мы им помогаем. – Он открыл люк в полу. Оттуда поднялся свет.
– Вниз? – спросил Билли.
Бетонная лестница вела в коридор с лампами дневного света, отъезжающими воротами – как дверь грузового лифта. За решеткой стояли пожилой мужчина и бритоголовый мальчик в спецовках и с дробовиками. Фоновый шум ночного Лондона пропал.
– Это?.. – спросил один из охранников. – Кто это?
– Вы не знаете, кто  я? – спросил Дейн. – Вот именно, еще как знаете. Пойдите и скажите его святейшеству, что я здесь, и впустите нас. – Бесцеремонно, но с мягкостью, которую Билли заметил, Дейн втолкнул его внутрь.
Стены за воротами не были безликими. У Билли раскрылся рот. По-прежнему бетонные и безоконные, стены покрывала изящная лепнина. Заляпанные лондонской копотью, которую никогда уже не оттереть, наутилус сплетался с осьминогом, с каракатицей с плоской кружевной мантией, похожей на подол юбки. Та свивала щупальца с аргонавтом, болтающимся под своим выпирающим домиком-скорлупой. И повсюду – спруты. Сделанные, когда стены были влажными.
Ну и коридорчик, этот офисный на вид переход. Щупальцевый контур по-диснеевски зловещего адского вампира; неукротимый кальмар Гумбольдта; мастиготевтис в позе камертона. Их тела были выполнены в одном размере, все отличия стирались их единой кальмарностью, их тевтической сутью. Их – слово всплыло в голове Билли и не улегалось – спрутью. Архитевтис в обшарпанной материи здания.
Подземная комната, куда Дейн привел Билли, была крошечной, как каюта. Маленькая койка, стальной туалет. На столе – тарелка с карри, чашка с чем-то горячим. Билли чуть не расплакался от запаха.
– Ты в шоке, – сказал Дейн, – и проголодался, и с ног валишься. Ты не понимаешь, что происходит. Подкрепись – и поговорим.
Дейн подхватил из тарелки целую вилку карри – чтобы показать, что есть безопасно, подумал Билли. Он поел. Напиток оказался приторным шоколадом.
– Где мы?
– Тевтекс объяснит.
«Что еще за тевтекс?» – Билли казалось, что он плывет по волнам. Изнеможение усилилось. Все виделось на темном фоне. Мысли то затихали, то прорезались, как по радио. Это не просто усталость, понял он.
– О, – сказал он. Волна тревоги.
– Так, не волнуйся, – сказал Дейн.
– Ты, что ты… – Билли тряхнул кружку и уставился в нее. Тяжело поставил отравленную дрянь, пока не уронил, – будто это имело значение. Темнота наплывала, как чернильное облако. – Что ты сделал?
– Не волнуйся, – сказал Дейн. – Тебе это нужно.
Дейн сказал что-то еще, но теперь его голос был далеко. «Ублюдки», – пытался выговорить Билли. Одна его частичка говорила другой, что Дейн не стал бы его спасать, только чтобы убить сейчас, но все остальные частички слишком устали, чтобы бояться. Билли был в темной тишине, и сразу перед тем, как она сомкнулась за ним и над ним, он забросил ноги на кровать и лег, гордый, что никто этого не сделал за него.

В бентос сна и глубже. Это поклеп, что на глубине беспросветно. Здесь моменты фосфора с животным движением. Соматические отсветы, и в этой впадине сна огоньки были крошечными грезами.
Долгий сон и проблески видений. Трепет, но не страх.
Билли всплывал и на миг открывал реальные веки, а не сновидческие, и два-три раза видел, как на него смотрят люди. Слышал он всегда только близкий шум водоворота, хотя один раз в глубоком сне, за заглушающими милями воды, женский голос произнес: «Когда он проснется?»
Он был ночным крилем, вот кем, – единственным крошечным глазком, глядящим в пустоту, пестрящую присутствием. Планктон Билли увидел симметрию мгновения. Распускающийся цветок конечностей. Клинья плавников на мантии. Красное резиновое мясо. Уж это он узнавал.
Он видел что-то маленькое или далекое. Потом тьма за тьмой, потом оно вернулось – ближе. Прямые углы, резкие черты. Аномалия линий в этой обтекаемой прорве.
Это был экспонат. Это был его кракен, его гигантский кальмар – все еще неподвижный, все еще зависший в аквариуме: аквариум и его застывшее мертвое содержимое дрейфовали в пучине. Тонули там, где нет дна. Бывший спрут возвращался домой.
И последнее – то, что могло стать последним, столь однозначной завершенностью. Что-то внизу, под погружающимся аквариумом, куда свысока, хотя и так находясь в непроглядной глуби, смотрела малюсенькая частичка Билли.
Под аквариумом было что-то чрезмерное, темное и подвижное, что-то очень медленно поднимающееся, бесконечное.

15

Коллингсвуд, на которой висели подобные задачи, потратила пару часов на разговоры об эзотерике материальной науки с женщиной, которая называла себя «полезным активом». Женщина скинула по имейлу список имен – исследователей и аферистов. «Но там все постоянно меняется, – предупредила она. – Не могу поручиться ни за кого конкретно».
– Я обзвонила первую парочку, начальник, – сказала Коллингсвуд, – но по телефону точно не поймешь, понимаешь? Кое-кто накидал еще имен. Сомневаюсь, что кто-то из них понял, о чем я говорила. Надо встречаться лицом к лицу. Точно хочешь пойти? И так, что ли, заняться нечем? – Она редко могла заглянуть в мозг Бэрона, но чего еще ждать: только у неопытных и неумелых мысли разбегались повсюду, обильно и бестолково.
– Разумеется, – сказал Бэрон. – Но для того и придумали мобильные, верно? А это наша лучшая зацепка.
Они проложили по Лондону зигзаг: Бэрон – в штатском, Коллингсвуд – в своей полумаскарадной форме, чем надеялась застать информаторов врасплох и вывести на чистую воду сотрудничества. В списке оказалось не так много имен – сворачивание и весомантика были тайной из тайн, нехожеными путями-дорожками для фанатов. Бэрон и Коллингсвуд заходили в офисы, общественные колледжи, задние комнаты магазинов на главных улицах. «Мы можем поговорить наедине?» – говорил Бэрон, или Коллингсвуд начинала сразу с «Ты знаешь, как сделать из здоровой хрени маленькую?».
Одно имя в списке принадлежало учителю физики.
– Ну что, босс, порадуем детишек? – сказала Коллингсвуд и прошла прямо перед учениками, глядевшими из-за горелок Бунзена. – Джордж Карр? – сказала Коллингсвуд. – Ты знаешь, как сделать из здоровой хрени маленькую?

– Что, довольны собой? – спросил Карр. Они прогуливались по детской площадке. – Что такое, какой-нибудь учитель физики сказал, что из вас ничего не выйдет?
– Не, – сказала она. – Они все знали, что из меня выйдет ого-го что.
– Какого черта отделу культов понадобилось от меня?
– Мы просто проверяем зацепки, сэр, – ответил Бэрон.
– Не торгуешь мастерством? – спросила Коллингсвуд. – Скукоживание напрокат?
– Нет. Я не очень хорош и не очень заинтересован. Пользуюсь в быту.
– Это для чего?
– Поедемте как-нибудь со мной в отпуск, – сказал он. – Одежда на три недели в одной наплечной сумке.
– Можно взять с собой собаку? – спросил Бэрон.
– Что? Нет, конечно. Сжатие таких сложностей мне не по плечу. Может, туда и засуну, но на выходе Барбос уже не побежит за палками на пляже.
– Но это возможно.
– Конечно. Кое-кто умеет. – Он погладил щетину. – Кто-нибудь называл вам Андерса?
Бэрон и Коллингсвуд переглянулись.
– Андерс? – повторил Бэрон.
– Андерс Хупер. У него магазин в Челси. Забавное нишевое местечко. Он очень хорош.
– И почему мы о нем не слышали? – спросил Бэрон, помахивая списком.
– Потому что он только-только начал. Профессионально занимается этим где-то год. Вот он  – и хорош, и правильно настроен, чтобы делать это за барыши.
– А ты  откуда о нем услышал? – спросила Коллингсвуд.
Карр улыбнулся:
– Это я его всему научил. Скажите, мистер Мияги передавал привет.

Магазин Хупера делил помещение в террасе с кондитерской, магазином книжек в дорогу, флористом. Назывался он «Японутый!». С витрин с мангашным энтузиазмом таращились персонажи по соседству с наборами роботов и всякими нунчаками. Внутри треть маленького полочного пространства занимали книги по философии, математике и оригами. Стопки книг со схемами складывания. Невероятные образцы – динозавры, рыбки, бутылки Клейна, геометрические хитросплетения – все из единого неразрезанного листа.
– Ну ладно, – сказала Коллингсвуд. Улыбнулась с уважением: – Ну ладно, это зашибенно.
Из задних помещений вышел молодой человек.
– Доброе утро, – сказал он. Андерс Хупер оказался высоким человеком смешанной расы в футболке с «Гандамом». – Чем могу… – он осекся при виде формы Коллингсвуд, – помочь?
– Кое-чем можешь, – сказала она. – Торговля нормально идет, не разоряешься?
– Кто вы?
– Отвечайте на вопрос, мистер Хупер, – сказал Бэрон.
– Конечно. К аниме большой интерес. Мы в числе лучших поставщиков…
– Всю эту хрень можно и в Интернете купить, – сказала Коллингсвуд. – И люди сюда приходят?
– Конечно. Их…
– А как насчет твоих хреногами? – спросила она. Он моргнул:
– А что с ними? Это, конечно, более специализированный товар… – Он держал разум туманным, но «что они знают?» Коллингсвуд из него подцепила – словно объявление после сигнала.
– И специалист у нас ты, да? Блин, мы в долбаном Челси. Как ты аренду оплачиваешь? Мы тут говорили с мистером Карром. Привет, кстати, передает. Он нам рассказал, ты складываешь всякое на заказ. Особая работа. Есть такое, Андерс?
Он облокотился на стойку. Перевел взгляд с Бэрона на Коллингсвуд. Посмотрел по сторонам, словно кто-нибудь мог подслушивать.
– Что вы хотите знать? – спросил он. – Я не делал ничего незаконного.
– Никто и не говорит, что делал, – ответила Коллингсвуд. – Но кто-то, блин, сделал. Зачем ты этим занимаешься?
– Из-за минимизации, – сказал Андерс. – Суть не просто в том, чтобы давить, чтобы упихивать. Тут роль играет топография. Люди вроде Карра – со всем уважением, все-таки он меня в это и втянул, – но, в общем, они как бы… – Андерс помял руками воздух. – Они заталкивают. Набивают чемодан.
– Более-менее так он и сказал, – ответил Бэрон.
– Если это вам и надо – ну, знаете, тогда все нормально. Но… – Его руки попытались что-то описать. – В планургии вы пытаетесь поместить предметы в другие пространства, понимаете? Реальные предметы, с углами, поверхностями и всем таким. В случае оригами вы имеете дело со сплошной поверхностью. Резать нельзя, понимаете? Суть в том, что потом все можно разложить обратно. Я понятно объясняю?
– И тебя никак не смущает, что эти вещи, ну знаешь, твердые , – сказала Коллингсвуд.
– Не настолько, как можно подумать. В оригами в последние годы произошла целая революция… Что?
Коллингсвуд умирала со смеху. Бэрон присоединился. Через пару секунд Андерсу хватило приличий хихикнуть.
– Ну, простите, – сказал он, – но правда же. Помогли компьютеры. Мы живем в эру – так, ладно, это вам тоже понравится, – экстремального  оригами. Роль играет математика. – он посмотрел на Коллингсвуд. – Вот что у вас за традиция?
– Традиции – для позеров, – сказала она. Он рассмеялся:
– Как скажете. Когда привлекаешь матаномалику, учитываешь визуальные числа, все такое… Вам это о чем-нибудь говорит?
– Ты давай по делу уже.
– Простите. Я к тому, что есть способы… – Он наклонился над кассой и зажал маленький цифровой дисплей между большим и указательным пальцами. И сложил.
Коллингсвуд смотрела, как лихо получается. Андерс снова и снова переворачивал кассу, подтыкал под клавиатуру. Мягко сложил гармошкой. Громоздкая штука проваливалась в себя по сгибам, разные аспекты слитных поверхностей проскальзывали друг за друга, словно видишь их с разных точек одновременно. Андерс складывал, и через полторы минуты на стойке, – все еще подключенный к проводу (теперь ускользнувшему в невозможную складку, ведущую во внутренности), – стоял японский журавлик, который можно было поставить на ладонь. Внешняя поверхность одного крыла птицы была уголком дисплея, второго – передом ящика с деньгами. Шейка – расплющенный клин клавиатуры.
– Если потянуть вот тут, будет хлопать крыльями, – сказал Андерс.
– Круто, – ответила Коллингсвуд. – И не сломал?
– В этом и суть. – Он манипулировал краями, развернул обратно к оригинальному виду. Нажал на кнопку – раздался писк, и ящик открылся с тихим кассовым звоном.
– Неплохо, – сказал Бэрон. – Значит, подрабатываете тем, что складываете птичек из касс.
– О да, – не моргнув и глазом, отшутился Андерс. – Очень прибыльно.
– Но весят они столько же?
– Есть способ складывать как бы, можно сказать, в забываемое пространство, чтобы мир не замечал веса, пока не развернешь.
– И сколько бы вы взяли, – сказал Бэрон, – скажем, за то, чтобы сложить человека? В посылку? Которую можно отправить?
– А. Что ж. У человека много поверхностей, надо брать в расчет все. Многовато складок. Так вот в чем дело? В парне, который хотел приколоть друга?
Коллингсвуд и Бэрон уставились на него.
– Это какой-такой парень? – сказал Бэрон.
– Блин, а что-то случилось? Мужик разыгрывал приятеля. Попросил меня сложить его вместе с сыном, как книгу. Заплатил дополнительно за доставку. Сказал, что не доверяет почте. Я говорю «сказал», хотя сам сто лет доходил, что он несет, такая у него манера речи. Добраться туда было отдельным гемором, но это стоило того…
– Куда добраться? – спросил Бэрон. Андерс назвал адрес Билли.
– А что случилось? – спросил он.
– Расскажите об этом человеке все, что можете , – сказал Бэрон. Поднял блокнот. Коллингсвуд развела руки, пытаясь нащупать осадок в помещении. – И что значит, – спросил Бэрон, – «его сын»?
– Ну, у мужика, – сказал Андерс. – Который попросил его сложить. У него был пацан. Его мальчик. – Он моргнул под взглядами Бэрона и Коллингсвуд.
– Опиши их, – прошептал Бэрон.
– Мужику под пятьдесят. Длинные волосы. Попахивал, если честно. Дымом. Я даже удивился, что он смог расплатиться, заказ недешевый. А его сын был… как бы не от мира сего. – Андерс постучал по голове. – Ни слова не сказал… Что? Да что?  Господи, что случилось-то?
Бэрон отступил и уронил руки по бокам, болтая блокнотом. Коллингсвуд выпрямилась, раскрыв рот и глаза. Лица у них побелели одновременно.
– Ох ты бля, – прошептала Коллингсвуд.
– Господи боже, и никаких, никаких звоночков не услышал? – спросил Бэрон. – Ни на чертову секунду не задумался, с кем имеешь дело?
– Я вообще не понимаю, о чем речь!
– Он ни хренашеньки не знает, – сказала Коллингсвуд. Ее голос надтреснул. – Этот сраный новичок вообще не рубит. Потому они сюда и пришли. Потому что он новенький. Вот с какой радости ему дали заказ – он зеленый. Они знали, что он не врубается, с кем, сука, имеет дело.
– Да с кем  я имел дело? – истошно спросил Андерс. – Что я сделал-то?
– Это они, – сказала Коллингсвуд. – Это же они, да, начальник?
– О боже пресвятый! Очень похоже. Господи, очень и очень похоже. – Они задрожали во внезапно похолодевшей комнате.
– Это Госс и Сабби, – прошептала Коллингсвуд.

16

Билли проснулся. Туман, темная вода в голове – все ушло.
Он сел. Он был не в лучшей, но в форме. На нем была та же одежда, в которой он лег, но ее снимали и стирали. Он закрыл глаза и увидел океанических существ из одурманенного сна.
У двери стоял человек в спортивном костюме. Билли резко отполз на кровати – в наполовину испуганном, наполовину боевом развороте к нему лицом.
– Вас ждут, – сказал мужчина. Открыл дверь. Билли медленно опустил руки. Он вдруг понял, что чувствует себя лучше, чем за очень долгое время.
– Вы меня подпоили, – сказал он.
– Об этом мне ничего не известно, – торопливо сказал мужчина. – Но вас ждут.
Билли последовал за ним мимо декаподов и осьминогов в промышленных масштабах, выхваченных флуоресцентными лампами. Ощущение сна сохранялось, как вода в ушах. Он отставал, пока человек не свернул, потом развернулся и побежал как можно тише, ускоряясь под эхо собственных шагов. Задержал дыхание. На перекрестке встал, вжался спиной в стену и огляделся.
Разные подвиды в цементе. Возможно, он найдет путь по цефалоподам. Он не имел представления, куда ему идти. Шаги своего сопровождающего он услышал за секунды до того, как тот появился вновь. Тот жестикулировал – неловко манил Билли за собой.
– Вас ждут, – сказал он. Билли последовал за ним по выхолощенной храмляндии в зал – такой большой и внезапный, что у Билли перехватило дыхание. Весь без окон, весь выхваченный из-под Лондона.
– Тевтекс скоро будет, – сказал проводник по миру водных существ и ушел.
Здесь были скамьи, каждая – с полочкой сзади спинки, для псалтырей. Стояли они лицом к простому алтарю в стиле шейкеров. Над ним висела огромная и красивая кованая версия того самого многорукого символа – сплошь вытянутые «S» из серебра и дерева. Стены были завешаны картинами, как эрзац-окнами. На всех – гигантский кальмар.
Зернистые глубоководные фотографии. Выглядели они куда старше, чем было возможно. Гравюры из старинных бестиариев. Картины. Графика пером и тушью, пастели, суггестивные оптические иллюзии с фрактальными присосками. Он не узнавал ни одной. Билли вырос на изображениях кракена и книжках о стародавних чудовищах. Он искал знакомое. Где невозможный осьминог де Монфора, утаскивающий корабль? Где старые знакомые интерпретации poulpes  Верна?
Одна пастораль восемнадцатого века с гигантским кальмаром была большим и фарсовым изображением резвящегося в брызгах молодого архитевтиса рядом с берегом, откуда наблюдают рыбаки. Полуабстрактный взгляд – переплетение трубчатых бурых фестонов, гнездо клиньев.
– Это Брак, – сказал кто-то позади. – Что вам снилось?
Билли обернулся. Там был Дейн со сложенными на груди руками. Перед ним стоял говоривший. Это был священник. Человек шестидесяти лет, с белыми волосами, аккуратно подстриженной бородой и усами. Именно что священник . В длинной черной рясе, высоком белом воротнике. Только немного помятый. Руки сцеплены сзади. На шее – цепь, с которой свисал символ спрута. Они втроем стояли в чистейшей тишине этих погруженных чертогов, глядя друг на друга.
– Вы меня подпоили, – сказал Билли.
– Ну, право, – сказал священник. Билли взялся за спинку скамьи и наблюдал за ним.
– Вы меня подпоили, – сказал Билли.
– Но вы же здесь?
– Зачем? – спросил Билли. – Зачем я здесь? Что происходит? Вы обязаны… объяснить.
– В самом деле, – сказал священник. – А вы обязаны нам жизнью. – Его улыбка обезоруживала. – Значит, мы оба в долгу. Послушайте, я знаю – вы хотите знать, что случилось. А мы хотим объяснить. Поверьте, вам нужно  понять, – говорил он с аккуратно нейтральным акцентом, но от речи все же отдавало Эссексом.
– Вы расскажете, что все это значит? – Билли поискал глазами выходы. – Все, чего я вчера добился от Дейна…
– Вчера был неудачный день, – сказал священник. – Надеюсь, вы чувствуете себя лучше. Как спалось? – Он потер руки.
– Что вы мне подмешали?
– Чернила. Разумеется.
– Вранье. От чернил кальмара не бывает видений . Это какая-то кислота или…
– Это чернила, – сказал священник. – Что вы видели? Если вы что-то видели, то только благодаря себе. Простите за такое грубое погружение. У нас действительно не было выбора. Время не на нашей стороне.
– Но зачем?
– Потому что вам нужно знать . – Священник буравил взглядом. – Вам нужно видеть. Вам нужно знать, что происходит. Мы не даровали видений, Билли. То, что вы видели, пришло от вас самого. Вы видите яснее других.
Священник подошел ближе к картине.
– Как я сказал, Брак, – продолжил он, – 1980-й. Бертран Юбер – единственный в истории тевтекс-француз – брал его в море. Они провели в Бискайском заливе четыре дня. Юбер исполнил определенный ритуал, о котором, к сожалению, не сохранилось записей, и поднял из глубин маленького божка. Должно быть, Юбер действительно обладал могуществом. Он единственный после Стинстрапа, кто был способен вызвать не только образы. Но и крупную… рыбу. И божонок ждал, пока Брак его зарисовывал, чуть ли не падая в обморок от восторга – и чуть ли не падая за борт. Спрут ушел под воду, взмахнув охотничьим щупальцем, – как выразился Брак, «exactement comme un garcon qui dit «au revoir» aux amis» . – Священник улыбнулся: – Дурачок. Ни малейшего понимания. Отнюдь не «comme», ничего подобного. Прозвучит странно, но Брак сказал, что начал мыслить углами благодаря «извивности» увиденного в тот день. Он говорил, ни одна дуга не передаст тех извивов, что он видел.
Кубизм как неудача. Билли перешел к другой картине. Эта уже традиционно репрезентативная – толстый расплющенный гигантский кальмар, тлеющий на камне в окружении ног в сапогах. Быстрые, курчавые мазки.
– Зачем вы меня подпоили?
– Это Ренуар. Вон там – Констебль. Достинстраповская – так мы зовем эту антраментальную эпоху. До того, как мы вышли из чернильного облака. – Работы вокруг Билли вдруг стали похожи на Мане. На Пиранези, Бэйкона, Брейгелей, Кало.
– Меня зовут Мур, – сказал священник. – Я очень сожалею о том, что случилось с вашим другом. Я бы искренне хотел это предотвратить.
– Я даже не знаю, что случилось, – сказал Билли. – Я не понял, что тот человек… – Он сглотнул слова. Мур прочистил горло. За стеклом в тяжелой витрине была плоская поверхность, сланцеватая плита. Где-то квадратный метр серо-бурого камня. В красных пятнах цвета засохшей крови, под очертаниями наблюдающих человеческих фигурок, там был исполнен рисунок торпеды органическими линиями и угольными чернилами; сонм спиральных хлыстов; круглое черное око.
– Это из пещеры Шове, – сказал Мур. – Тридцать пять тысяч лет. – Угольный глаз спрута вперялся в них через эпохи. У Билли повело голову от доантичной версии. Может, ее нужно видеть в языках пламени от костра? Женщины и мужчины палками и проворными мазками пальцами изображали то, что явилось на кромке моря. То, что воздело множество рук в глубоководном приветствии, пока они махали с литоралей.
– Мы всегда обращались с заказами, – сказал Мур. – Мы показывали им бога. – Он улыбнулся: – Или его детей. Таков был обычай. С конца эпохи атрамента мы обычно предлагали лишь сновидения. Как вам. Нам не известно, как Юбер призвал молодого бога. О том молчит даже море. А мы спрашивали. Вы видели молодняк, Билли. Младенца Иисуса. – Он улыбнулся собственному кощунству. – Вот что вы сберегли. Архитевтис – порождение кракена. Боги – яйцекладущие. Не только наши – все. Богорожденные есть всюду, если знать, где искать.
– Что это была за татуировка? – спросил Билли.
– А те кракены, что доходят до последней стадии? – Мур ткнул большим пальцем в наскальный рисунок. – Они спят безбудным сном – вот что они делают, – процитировал он. – «Питаяся во сне громадными червями океана», как говорится. Поднимутся они только в самом конце. Только в конце  – пока «огонь последний бездны моря´ не раскалит дыханьем», – Мур изобразил кавычки пальцами, – «чтоб человек и ангелы однажды  увидели его, он с громким воплем всплывет и на поверхности умрет».
Билли смотрел мимо Мура. Он гадал, как проходят поиски у его почти коллег – а они проходят обязательно, – какого прогресса добились Бэрон, Варди и Коллингсвуд. С моментальной пугающей отчетливостью представил, как Коллингсвуд в своих неформальной недоуниформе и дерзости расшибает бошки, чтобы найти его.
– Мы были в начале, – сказал Мур. – И теперь мы здесь. В конце. Боги-младенцы являются по всему свету. Кубодера и Мори. Это только первый. Фотографии, видео – они дают о себе знать. Архитевтисы, мезонихотевтисы, неизвестные. После стольких лет молчания. Они поднимаются .
В двадцать восьмой день февраля 2006 года кракен пришел в Лондон, – Мур улыбнулся. – В Мельбурне своих держат в блоках изо льда . Можете представить? Не могу не назвать это «божественным мороженым». Вы знаете, что того, которого планируют выставлять в Париже, они, как это называется, пластинируют ? Как делал с людьми тот странный немец. Так-то  они собираются показывать бога, – Дейн покачал головой. Мур покачал головой. – Но не вы. Вы обошлись с ним… правильно, Билли. Вы уложили его с добротой . – Странная, неестественная формулировка. – С уважением. Вы держали его за стеклом.
Его спрут был мощами в раке.
– Се первый год кракена, – сказал Мур. – Се Anno Teuthis . Мы живем перед светопреставлением. А вы как думали, что происходит? Вы думали, это просто случайность, что, когда вы нашли бога и обошлись с ним так, как обошлись, мир вдруг подошел к концу? Почему, вы думали, мы приходим его лицезреть? Почему, вы думали, у нас был свой человек внутри? – Дейн склонил голову. – Мы должны были знать. Мы должны были видеть. Мы должны были его защитить, выяснить, что происходит. Мы знали – что-то случится.
Вы понимаете, что кракен вообще  достался вам только потому, что он «с громким воплем всплыл и на поверхности умер»?

17

Мардж всегда понимала: если свяжешься с Леоном, то с каким-то поведением придется мириться. Это не так уж плохо – дает пространство для собственного поведения, удовольствий, которые с предыдущими любовниками провоцировали всяческие обиды и размолвки.
Например, Мардж не чувствовала угрызений совести, отменяя вечернюю встречу, если работала над произведением и работа спорилась. «Прости, милый, – говорила она не раз, сгибаясь над обшарпанным видеооборудованием, найденным на помойках и eBay. – У меня дела. Перенесем?»
Когда Леон поступал так же, то, даже если это ее раздражало, часто приходило и удовлетворение – со знанием, что в этом отношении они всегда сочтутся. По тем же причинам – а когда они стали встречаться, она сама не имела намерений переходить к моногамной жизни, – приносили облегчение его собственные нерегулярные сексуальные связи вне их отношений (в основном совершенно очевидные).
Отсутствие вестей от Леона два, три, пять дней, по неделе за раз как таковое ее не очень беспокоило. Это ерунда – не больше чем отмена встречи в последнюю минуту. Но от чего она занервничала, задумалась, так от того, что у них были конкретные планы – они собирались устроить марафон бондианы, потому что «это же угар», – и он не позвонил насчет переноса. Просто написал какую-то чушь – что само по себе обычное дело – и не пришел. А теперь игнорировал ее сообщения.
Она писала ему на телефон, писала на имейл. «Ты где? – спрашивала она. – Скажи, а то буду волноваться. Звони пиши шли почтовых голубей – на свой вкус хохо».
Мардж удалила последнее сообщение, которое прислал Леон, решив, что это какая-то пьяная глупость. Конечно, теперь она об этом жалела до глубины души. Там было что-то вроде «билли говорит есть культ спрутов».

– Отцы, матери и безучастные тетушки и дядюшки в стылой тьме, мы молим вас.
– Мы молим вас, – бормотала паства в ответ на фразы тевтекса Мура.
– Мы есмь ваши клетки и синапсы, ваша добыча и ваши паразиты.
– Паразиты.
– И ежели вы радеете о нас, того мы не ведаем.
– Не ведаем.
Билли сидел в конце церкви. Он не вставал и не садился одновременно с маленькой конгрегацией, не мямлил бессмысленные фонемы, вежливо отставая от их слов. Он смотрел. В зале было меньше двадцати человек. В основном белые, но не все, в основном в недорогой одежде, в основном среднего возраста и старше, не считая странный демографический сбой – сидевших в одном ряду четверых-пятерых молодых людей грубоватого вида, мрачных, набожных и смирных.
Дейн стоял, как алтарный служка-переросток. Глаза закрыты, губы двигались. Свет притушили, повсюду распластались тени.
Тевтекс вел службу, его слова сменяли языки с английского на латынь, с латыни на псевдолатынь, на что-то вроде греческого, на странные скользкие слоги – возможно, сны о затонувших языках или вымышленный лепет стай спрутов, Атлантиды, Гипербореи, мнимый язык Р’Льеха. Билли ожидал экстазов, отчаянной глоссолалии, фанатичного шлепанья языками как щупальцами, но этот пыл – а это был именно он, Билли видел по слезам и заломленным рукам верующих, – оказался сдержанным. Секта воспринималась скорее проповеднической, не харизматической – англокатолицизм от моллюскопоклонства.
Такая маленькая группка. Где же остальные? Сам зал, сами скамьи могли вместить трижды больше людей. Это пространство всегда задумывалось на вырост – или религия в упадке?
– Дотянитесь, чтобы объять нас, – сказал Мур, и паства сказала: «Объять нас», – и изобразила жест пальцами.
– Мы знаем, – начал тевтекс проповедь. – Мы знаем: се есть странные времена. Кто-то скажет, что это конец. – Он пренебрежительно повел рукой. – Я прошу вас иметь веру. Не страшиться. «Как он мог сгинуть? – вопрошали у меня люди. – Почему боги не вмешались?» Помните о двух вещах. Боги нам ничего не должны. Не потому мы им молимся. Мы молимся потому, что они боги. Се их вселенная – не наша. Им угодно поступать, как им угодно, и не нам знать почему.
«Господи, – подумал Билли, – ну и мрачная же теология». Удивительно, что хоть кто-то сюда приходит, раз здесь нет эмоционального quid pro quo  в плане надежды. Так Билли думал – но видел он в зале отнюдь не нигилизм. Он видел надежду, что бы там ни говорил тевтекс; и он, тевтекс, думал Билли, тоже по-своему надеется. Доктрина не такая уж и доктрина.
– И второе, – сказал Мур. – Помните о движении, не похожем на движение.
Здесь среди прихожан прошел маленький фриссон.
Ни причастия, ни какого-нибудь преломления – чего, священных кальмаров? Только нестройный и неуклюжий бессловесный гимн, немая молитва, – и верующие разошлись. На выходе они бросали на Билли странные и просящие взгляды. Молодые люди казались чуть ли не голодными и в глаза смотрели нервно.
Подошли Дейн и Мур.
– Итак, – сказал тевтекс. – Это твоя первая служба.

– Что это была за белка? – спросил Билли.
– Фрилансер, – ответил Дейн.
– Что? И что она делает на фрилансе?
– Она фамильяр.
Фамильяр .
– Не смотри так. Фамильяр. Не делай вид, будто впервые слышишь.
Билли подумал о черных кошках.
– Где она теперь?
– Не знаю и знать не хочу. Она свое отработала. – Дейн на него не смотрел. – Дело сделано. И она ушла.
– Чем ты платил?
– Орехами, Билли. А чем я еще, по-твоему, должен платить белке? – Лицо Дейна было таким непрошибаемым, что Билли не мог понять, правду он слышит или насмешку. Добро пожаловать на новый рабочий рынок. Волшебным животным чем-нибудь платят – вон, орехами какими-нибудь. Билли пригляделся к картинам и книгам в темно-серых личных покоях Мура.
– Бэрон… – начал Билли.
– О, Бэрона мы знаем, – сказал Дейн. – И его дружков.
– Он рассказал о краже некоторых книг.
– Они в библиотеке, – сказал тевтекс. Он наливал чай. – Нельзя убедить мир ксерокопией.
Билли кивнул, будто услышал что-то разумное. Повернулся к Муру:
– Что происходит? – спросил он. – Чего хотел этот… человек? И почему вы держите меня в плену?
Мур ответил озадаченным взглядом:
– В плену? А куда ты хочешь отправиться?
Повисла тишина.
– Я ухожу, – сказал Билли, а потом очень быстро добавил: – Что этот… Госс… сделал с Леоном?
– Ты не очень оскорбишься, если я скажу, что не верю? – спросил Мур. – Что ты хочешь уйти? Я в этом не уверен. – Он встретил взгляд Билли. – Что ты видел? – Билли чуть не отшатнулся от рвения в его голосе. – Вчера ночью? Что тебе снилось? Ты даже не знаешь, почему ты в опасности, Билли. И если ты отправишься к Бэрону и Варди, лучше не станет.
– Я знаю, что они о нас говорили, – здесь Мур только что не подмигнул – этакий добродушный викарий. – Но, знаешь ли, эта маленькая банда охотников на верующих под названием «полиция» тебе не поможет. Теперь ты в поле зрения Тату.
– Подумай о Тату, – сказал Дейн. – О том лице. Лице того человека на чужой спине. Что будешь делать с этим, Билли? – После паузы Дейн добавил: – Что будет с этим делать твоя полиция?
– И дело даже не только в этом, – сказал Мур. – Будто этого мало. Я знаю, что это все немного… Что ж. Но дело даже не в Тату. Внезапно впервые с каких-то давних времен все согласились, что конец света не за горами. Ну и ничего необычного, скажешь ты, и будешь прав – не считая того, что согласились действительно все . Для тебя здесь есть… следствия. Тебе нужна сила. Позволь сказать. Мы – паства Бога-Кракена. И это наш час.

Они объяснили.
Лондон полон богов-раскольников.
Почему? Ну, где-то им жить надо. Городская жизнь после смерти. Почему нет?
Конечно, они везде, эти боги. Теургическая зараза – те, кому поклонялись когда-то или поклоняются втайне и в наши дни; те, кому поклоняются понемногу; те, кого боятся и ненавидят – мелочные божки: они повсюду кишат гребаным кишмя. Не сосчитать небожительских экосистем – ведь нет ни единого места, где не порождается трепет, коим они кормятся. Но только потому, что тараканы везде, еще не значит, что тараканов нет, скажем, конкретно на нью-йоркской кухне. И только потому, что ангелы берегут свои древние уголки, а у каждого камня, сигаретной пачки, тора и города есть собственные боги, это еще не значит, что в Лондоне нет ничего особенного.
Улицы Лондона – каменные синапсы, настроенные на поклонение. Пройди по Тутинг-Бек в правильную или неправильную сторону – и кого-нибудь да призовешь. Может, тебе и неинтересны боги Лондона, но ты интересен им.
А где боги, там и фишки, и деньги, и рэкет. Праведные убийцы из «домов на полпути», оружейные фермеры и самонареченные разбойники. Город ученых, мошенников, ведьм, Пап и злодеев. Криминархов вроде Тату – преступных королей. Тату ходил с Крэями – еще до того, как стал Тату, но и тогда никто не оставлял двери незапертыми. Никто не помнил, как его звали; это побочный эффект того, что с ним случилось. Какое бы скверное чудо ни заточило его в кожу, оно избавилось как от тела, так и от имени. Все знали, что раньше знали, как его зовут, – включая его самого, – но имени никто не помнил.
– Тот, кто его так приложил, был хорош, – сказал Дейн. – Вот когда он  был здесь, старый Гриз, жилось намного лучше. Я был накоротке с некоторыми его ребятами.
Существовала многомерная сеть географии, экономики, обязанностей и наказаний. Преступность перехлестывалась с верой («Нисденом заправляют Ублюдки Дхармы», – сказал Дейн), хотя многие из партизанских авантюристов были мирянами, агностиками, атеистами или экуменическими филистимлянами. Но в целом ландшафт определяла вера.
– Кто такие Госс и Сабби? – спросил Билли. Он настороженно сидел между собеседниками, переводя взгляд с одного на другого. Дейн опустил глаза на свои большие кулаки. Мур вздохнул.
– Госс и Сабби, – сказал он.
– Что у них за?.. – спросил Билли.
– Все, что только приходит в голову.
– Зло, – сказал Дейн. – Госс торгует своим злом.
– Почему он убил того парня? В подвале? – спросил Билли.
– Консервированный человек? – сказал тевтекс. – Если только это их рук дело.
– Этот Тату думал, будто кальмара украл я, – сказал Билли.
– Потому он на тебя и охотится, – ответил Дейн. – Видишь? Потому я и приставил к тебе того фамильяра.
– Ты его консервировал, Билли. Ты же открыл дверь и обнаружил пропажу. – Мур показал на Билли. – Неудивительно, что ты нужен Бэрону. Неудивительно, что ты нужен Тату, и неудивительно, что мы наблюдали.
– Но он же понял, что я не крал, – возразил Билли. – Он сам сказал, что я ни при чем.
– Да, – сказал Дейн. – Но потом-то тебя спас я.
– Мы тебя выручили, так что мы с тобой союзники, – сказал Мур. – Так что теперь ты стал  его врагом.
– Ты под нашей защитой, – сказал Дейн. – И поэтому тебе нужна наша защита.
– Как вы вынесли архитевтиса? – спросил наконец Билли.
– Это не мы, – ответил Мур тихо.
– Что? – Но это же реликвия. Они бы наверняка за нее сражались – как римские фанатики сражались бы за плащаницу, а ярый буддист спасал бы украденную сутру. – Тогда кто?
– Ну, – сказал Мур, – что ж, слушай. – Вселенную можно убедить, что какое-то действие логично. Это и называется фишковать . – Билли моргнул из-за резкого выверта темы, из-за непривычной глаголизации слова. – Пользуешься всем, чем можешь.
– Щелк, – сказал Дейн. Щелкнул пальцами, и в воздухе там, где только что было соударение, со звуком загорелось флуоресцентное сияньице. Билли уставился на него и понял, что это не просто фокус. – Это только кожа и рука.
– Пользуешься чем можешь, – сказал Мур, – и некоторые могут больше других.
Билли осознал, что Дейн и священник на самом деле не меняют тему.
– То есть гигантский кальмар… – Билли затих, но продолжал думать: «Могущественный талисман, большой калибр, реальная тема. Это волшебство, вот что это. Для фишкования ». – Вот почему его украли. Вот почему он нужен татуировке. Но это же безумие , – добавил он. Не мог удержаться. – Это безумие.
– Знаю-знаю, – сказал Мур. – Ох уж эти сбрендившие верования, а? Наверняка это какая-нибудь метафора , да? Наверняка это значит что-нибудь еще? – покачал головой. – Какая невежественная чушь. А что, если конфессия – что есть, то и есть? И значит ровно то, что значит?
– Хватит искать логику, просто послушай, – сказал Дейн.
– И что, – сказал Мур, – если главная причина, почему конфессии настолько живучи, в том, что они совершенно точны? – Он подождал, и Билли ничего не сказал. – Все это совершенно реально. Тату хочет это тело, Билли, чтобы сделать что-нибудь самому  – или чтобы не дать что-нибудь сделать кому-то другому . У всего есть своя сила, Билли, – говорил Мур с напором. – «На пути в глубину много течений» – так мы говорим. Но некоторые – глубже, быстрее остальных. Некоторые – правильные . – Он улыбнулся не так, как улыбаются при шутке.
– Что можно сделать со спрутом? – спросил Билли.
– Что бы это ни было, – сказал Дейн, – я против.
– А что нельзя? – спросил Мур. – А что невозможно? С подобной святыней.
– Вот почему нужно отправляться, – сказал Дейн. – Найти его.
– Дейн, – сказал Мур.
– Это наш долг, – сказал Дейн.
– Дейн, понимание ситуации необходимо, да, – сказал Мур. – Но нам нужно иметь веру.
– А что продемонстрирует веру больше, чем отправиться за ним? – спросил Дейн. – Ты же понял, что происходит? – обратился он к Билли. – Как все это опасно? Ты нужен Тату, и у кого-то сейчас кракен . Это бог, Билли. И мы не знаем, у кого или зачем.

«Бог», думал Билли. У вора сейчас выбеленная масса резиновой вони в формалине. Но Билли уже знал, что истины не истинны.
– Бог может позаботиться о себе, – сказал Мур Дейну. – Ты знаешь, что что-то происходит, Билли. Знаешь уже давно.
– Я видел , как ты это чувствуешь, – сказал Дейн. – Я видел, как ты смотришь в небо.
– Это конец, – сказал Мур. – И несет его наш бог, и он не в наших руках. И это неправильно. – Он растопырил пальцы в нелепом религиозном знамении. – Вот почему ты здесь, Билли. Ты знаешь то, чего даже не знаешь, – сказал он. От его пыла у Билли побежали мурашки. – Ты трудился над его святой плотью .

18

– Так и хочется топнуть ножкой, а, Сабби? Так и хочется снять штиблет да закинуть в озеро.
Госс топнул. Сабби шел в нескольких шагах позади, заложив руки за спину в грубом подражании его позе. Госс энергично вышагивал, наклонившись вперед. Время от времени он расцеплял руки и вытирал о свой грязный пиджак. Сабби следил за ним и делал так же.
– Куда нас занесло? – сказал Госс. – Это вопрос. Это вопрос. И в самом деле, куда ж это? Нечасто нашенского подводит чуйка, но мистер Хэрроу явно не так прост, как мстится, коль у него такие молодчики на подхвате. Так и не возьму в толк, кто тебя приложил-то, горе ты мое. Получшало? – Госс встрепал волосы Сабби под его взгляд с раскрытым ртом.
– Что,  бишь, Хэрроу за человечек? Он весь замазался в этом деле, как альвеолы в мокроте. Но такая уж наша лучшая зацепка, что теперь признает наспинное святейшество, и, как говорится, первый блин комом. Раз словили, теперь словим и другой. Где? Вот это вопрос всем вопросам вопрос, мой юный подмастерье. Ушки на макушке, Сабби, языки наружу. – Он сделал, как сказал, и почувствовал, где они, и если пешеходы или шоперы в этом предпригородном торговом районе и заметили, как он с хлюпаньем, по-змеиному пробует воздух, то притворились, что не заметили. – Но так-то прежде всего мы сыскиваем Пушка, так что как будет привкус сам знаешь чего – как мне сказали, характерный букет второй свежести, мясца в хлорке, – то все бросать и бежать за ним, но иначе – видать по всему, мистер Хэрроу что-то да знает, а его вкус у меня уже в подкорке.

В эти дни в городе разворачивалось множество самых разных драм: махинации, предательства, инсинуации и недопонимания между группами с разными, но пересекающимися интересами. В офисах, мастерских, лабораториях и библиотеках воздух оглашали споры между разгневанными учеными и самозанятыми манипуляторами-теоретиками с их нечеловеческими напарниками, еще не ушедшими с постов. «Как ты можешь так со мной поступать?» – вот что звучало чаще всего, сразу в комплекте с «ой, сам иди на хер».
В штаб-квартире Конфедерации британской промышленности между часто посещаемым туалетом и маленькой переговорной комнатой был коридор, и если большинство членов этой организации его и замечали, то только затем, чтобы удивиться, как это не замечали раньше, и обычно после первого раза уже не замечали его впредь. Свет в нем горел не так ярко, как полагается. Акварели на стенах выглядели какими-то немного размытыми: уж точно на них было трудно задержаться взглядом.
В конце коридора на пластмассовой табличке было написано «Подсобное помещение», «Не работает» или что-то в этом роде – какая-то каверзная фраза, которую не вспомнишь в точности, но суть которой – «вам не сюда, гуляйте отсюда». Две фигуры эту суть проигнорировали. Впереди шел крупный мужчина в дорогом костюме и черном мотошлеме. Сразу за ним, держа его за руку, запиналась и пошатывалась, как испуганный зверек, женщина шестидесяти лет – с вялым лицом, в протертом тренчкоте.
Мужчина постучал и открыл, не дожидаясь ответа. Внутри был маленький кабинет. Им навстречу встал мужчина, показал на два кресла перед столом. Человек в костюме не сел. Толкнул в кресло женщину. Положил руки ей на плечи. Ее пальто распахнулось, и под ним ничего не оказалось. Ее кожа казалась холодной и больной.
Несколько секунд ничего не происходило. Потом женщина необычным образом перекосила рот. Издала звонок.
– Алло? – сказал человек за столом.
– Алло, – сказала женщина, с щелчками и с гулким отзвуком, мужским голосом – лондонским голосом. Ее глаза были пусты, как у манекена. – Я говорю с мистером Дьюи из КБП?
– Да. Спасибо, что так быстро со мной связались.
– Не проблема, – сказала женщина. Из ее рта потекла слюна. – Как я понимаю, у вас ко мне предложение. Касательно, эм-м, текущих разногласий.
– Именно так, мистер… Именно так. Мы хотели бы узнать, не сможете ли вы нам помочь.

После консультаций по весьма специфичным географопатическим критериям столичная полиция расположила именно в Криклвуде своих аномальных оперативников – ОПФС и их узкоспециализированный штат: секретарей, которые не удивляются тому, что приходится печатать, патологоанатомов, которые проводят аутопсию любых присланных тел, несмотря на неортодоксальность поз или причин смерти. Варди, Бэрон и Коллингсвуд как раз собрались в лаборатории одной из них – доктора Харрис, высокой женщины, невозмутимой перед лицом самых абсурдных или фишечных вещей. Они попросили еще раз показать останки из подвала музея.
– Вы сказали оставить его в покое, – говорила она.
– А теперь я говорю вскрыть эту фиговину, – ответил Бэрон, и через полчаса, после треска и аккуратного расшатывания, банка на столе между ними развалилась на две части. Человек, который был внутри, почти сохранил свою цилиндрически ограниченную форму. Углы его тела, положение рук – все выглядело так, будто он все еще прижимается к стеклу.
– Вот, – сказала Харрис. Показала лазерной указкой. Человек уставился на нее пристальным взглядом утопленника. – Как я и говорила, – сказала она. Показала на горловину банки: – Он никак не мог туда попасть.
Оперативники ОПФС переглянулись.
– Мы предположили, вдруг ты передумала, – сказал Бэрон.
– Это вряд ли. Он не мог там оказаться, если только его не поместили туда при рождении и не оставили там расти. И это, учитывая наличие нескольких татуировок плюс другие очевидные причины, связанные с невозможностью, – вряд ли.
– Ладно, – сказал Бэрон. – Сейчас нас заботит не это. Правильно, дамы и господа? Что мы знаем о методах наших подозреваемых? Наблюдаем ли мы их почерк? Сейчас  наш вопрос – Госс и Сабби.

Госс и Сабби. Госс и Сабби!
Коллингсвуд не сомневалась, что права. Андерс Хупер был хорошим оригамистом, но главная причина, почему к нему обратились, – он новенький, молодой и не узнал нанимателя.
Конечно, не моложе ее, но, как сказал Варди со строгим одобрением, «Коллингсвуд не считается». Может, ее изыскания и были неортодоксальными, а обучение – пунктирным, но она всерьез относилась к знаниям о мире, в котором теперь функционировала. Она читала историю в хаотическом порядке, но читала. Как же она могла не знать о Госсе и Сабби?
Печально известный паб-кроул «Козлов из Сохо» с Кроули, закончившийся четверным убийством, от воспоминаний о снимках которого Коллингсвуд до сих пор закрывала глаза. Расчленение Сингеров, пока Лондон еще пытался оправиться после Великого пожара. Уокеры на Фейс-роуд в 1812 году – тоже Госс и Сабби. Кто же еще. Госс, Царь мерзавцев и убийц – этим титулом его нарек цыганский интеллектуал, весьма осмотрительно пожелавший остаться неизвестным. Сабби, о котором, как пить дать, была поэма Маргарет Кавендиш о «дите из мяса и вражды».
Госс и долбаный Сабби. Ловко скользящие по истории Альбиона, пропадающие на десять, тридцать, сто благословенных лет, только чтобы вернуться – «всем добрый вечер», – подмигнуть с огоньком в социопатичных глазах и учинить какие-нибудь ад и погибель по найму.
О Госсе и Сабби не было никакой конкретики. Попытайся раздобыть информацию, что конкретно у них за фишки – которые Коллингсвуд про себя все еще называла суперсилами, – и узнаешь только то, что Госс – смертоносная мразь каких поискать . Супермразь; Чудо-мразь; Капитан Тотальная Сволота. И это вам не шутки. Считайте это банальным, если вам так проще, но зло – оно зло. Истории гласили, что одного Госс мог проглотить заживо своим растянутым ртом, в другом пробить дырку кулаком, третьего подпалить, сплюнув на него пламя. Любой каприз за ваши деньги.
Впервые Коллингсвуд прочитала о них в факсимиле документа из семнадцатого столетия – описания «длиннопалого татя и его мертвого заживо сына» – и потом еще несколько недель из-за незнания старинных шрифтов называла их Гофф и Фабби. Посмеялись они тогда над этим с Бэроном.
– Ну-ф, – сказала теперь она. – Фтало быть, это вфе Гофф и Фабби? – Бэрон даже усмехнулся. – Это их модуф операнди?
И вот проблема. У Госса и Сабби не было модуса операнди как такового. Бэрон, Варди и Коллингсвуд всмотрелись в законсервированного человека. Сверились с заметками, добавили новые, обошли труп, бормоча про себя и друг другу.
– Все, что можно сказать наверняка, – заявил наконец Бэрон, всматриваясь, наклоняясь, – насколько нам известно, не существует записей, чтобы они уже делали нечто подобное. Я проверил досье. Варди?
Варди пожал плечами.
– Мы идем вслепую, – сказал он. – Нам всем это известно. Но хотите знать мое мнение? В сухом остатке, я думаю… нет. Из того, что я знаю об их методах, – это всегда работа в тесном контакте, руки, кости. Здесь же… что-то другое. Не знаю, что другое, но это не то. Вряд ли.
– Ладно, – сказал Бэрон. – Значит, мы охотимся на Госса и чертового Сабби, а заодно разыскиваем кого-то еще , кто маринует своих врагов. – Он покачал головой: – Господи, разыскиваем за весьма тяжкие и столь же телесные. Ладно, дамы и господа, давайте работать с этим малым. Нам нужно в срочном порядке его опознать. Среди, черт возьми, прочего.

19

В новый Лондон? – «Все недружелюбное внимание города направлено на тебя, – сказал тевтекс. – На тебя охотятся». Билли представил, как всплывает – пучеглазый, как рыба, – и его замечает Лондон, где поджидали Тату, Госс, Сабби, мастерская. Ах во-от ты где!
Под городом он перемещался как будто свободно. Не раз мимо проходили кракенисты и глазели, а он глазел в ответ, но его никто не трогал. Там, где серые барельефы с цефалоподами осыпались, проглядывал старинный кирпич. Билли нашел дверь в ярко освещенную комнату.
Там он охнул. По ширине это была маленькая гостиная, но пол находился глубоко-глубоко внизу. Абсурдно глубоко. Вниз сбегали ступени. Это была шахта, заставленная книгами. Со шкафов свисали лестницы. Пока церковь прирастала имуществом, подумал он, горизонтальные ограничения вынуждали поколения верующих в кракена углублять библиотеку.
На пути вниз Билли читал названия. Тибетская Книга мертвых бок о бок с Бхагавад Гитой, двумя-тремя Коранами, Ветхие и Новые Заветы, эзотерика и ацтекские теономиконы. Кракенлор – головоногий фольклор; биология; юмор; искусство и океанография; дешевые мягкие обложки и редкий антиквариат. «Моби Дик» с тиснением на обложке. «20000 лье» Верна. Отдельная страница со знаком Пулитцеровской медали, где единственной незакрашенной строчкой было: «Гигантские спруты, возносящиеся над океанским дном в холодной тьме». «Высочайший прилив» Джима Линча – прибитая вверх ногами, словно что-то богохульное.
Друг на друга смотрели Теннисон и сборник стихов Хью Кука, раскрытые на перекликающихся страницах. Билли прочитал ответ Альфреду Лорду:

Кракен пробуждается…
Серебряная рыбка
Летит шрапнелью прочь
От моего паденья ввысь
Из черной преисподней.
Зеленая волна с боков спадает…
Когда со дна меня сезоны гонят,
И на десятый счет
Я чувствую свой жар:
Ветра не остудят, как океан.

Еще нет полдня,
Но шкура уж потеет му`кой.
Волнение кишок
Злобно пучит шкуру.
Нет сил бороться – я
Болтаюсь в токах боли,
Кричу, кричу, кричу в затяжном
Подъеме к спуску.

И безумие той боли
Пронизывает все:
Города друг друга рубят в кровь;
Тонут суда в бурях огня; армии
Бьются костылем и палкой;
Ожирение бредет к инфаркту
По улицам истощенья.

– Господи, – прошептал Билли.
Самиздат , роскошные твердые обложки, рукописи, сомнительные образчики малой прессы. «Apocrypha Tentacula»; «О поклонении кракену»; «Евангелие от святого Стинстрапа».
«Нам не увидеть вселенную», – прочитал Билли во взятом наугад тексте. Набран он был неумело.

Нам не увидеть вселенную. Мы во тьме впадины, во глубоком разрезе, где темная вода тяжелее земли, где сущности освещены нашей собственной кровью, – мы малые биолюмы, героические и ничтожные Прометеи; мы страшимся похитить огонь, но все же способны гореть. Боги среди нас, и мы их не заботим, и они не похожи на нас. 
Вот чем мы отважны: мы все равно им поклоняемся. 

Старые тома, распухшие от дополнений, с вытисненным «Catechismata». Альбомы с вклеенными вырезками. Со сносками и со сносками к сноскам, и так далее в неоскудевающих интерпретациях – безжалостная тевтическая герменевтика.
Он прочитал имена «Диккинс и Джеллис» – «Шахматы Алисы». Разворот с мутациями этой игры с эзотерическими правилами, с наделенными странными силами слонами и пешками, с метаморфированными фигурами под названиями «ящеры», «торы» и «антикороли» – и с одной под названием «кракен». Обычно самой сильной фигурой считается «универсальный прыгун», читал Билли, поскольку он может перейти со своего места на любое поле доски. Но это не он. А кракен. «Кракен = универсальный прыгун + зеро , – читал Билли, – = универсальный прыгун».  Он может перейти на любое поле – включая то, на котором уже стоит . Куда угодно, включая никуда.

На доске и в жизни для кракена в бездне ничто не есть ничто. Неподвижность кракена не есть отсутствие движения. Его зеро – вездесущность. Это движение, похожее на неподвижность, и это самый сильный ход. 

Рост цен – следствие нулевой плавучести , читал Билли. Ар-нуво – зависть к спиралям. Войны – жалкие отражения воображаемой политики кракенов. 

Спустя бессчетные часы Билли поднял взгляд и увидел у двери под потолком девушку. Он помнил ее по одному из моментов во время видений. Она стояла в непримечательной лондонской униформе из худи и джинсов. Закусив губу.
– Привет, – сказала она застенчиво. – Это большая честь. Говорят, тебя, типа, ищут все. Ангел памяти и все такое, как сказал Дейн. – Билли моргнул. – Тевтекс спрашивает, не хочешь ли ты прийти, и они будут рады, если ты… если ты последуешь за мной, потому что они ждут.
Он последовал в комнату поменьше, с одним большим столом и множеством людей. Были там и Дейн с Муром. Несколько человек носили балахоны, как тевтекс; большинство были в штатском. Все казались сердитыми. На столе лежал цифровой диктофон. С его появлением шум бурных споров оборвался. Дейн встал.
– Билли, – сказал спустя миг Мур. – Прошу, присоединяйся.
– Я возражаю, – сказал кто-то. Начался ропот.
– Билли, прошу, присоединяйся, – сказал Мур.
– Что происходит? – спросил Билли.
– Еще не было времен подобных нашим, – сказал Мур. – Тебе интересно будущее? – Билли промолчал. – Когда-нибудь читал свой гороскоп?
– Нет.
– Разумно. Нельзя увидеть  будущее – его нет. Можно только делать ставки. От двух ясновидящих не добьешься одного ответа. Но это не значит, что кто-то из них ошибается.
– Но возможно, – сказал Дейн.
– Возможно, – сказал Мур. – Но это все разные степени возможности. Даже лучше , когда прорицатели спорят. Ты так и не сказал нам, что тебе снилось, Билли. Что-то поднимается? Все чувствуют, как что-то поднимается. С самого исчезновения кракена. И разногласий нет . – он сложил ладони, изображая обратный взрыв. – И это неправильно.
– Это запись консультации с лондонмантами, – сказал он.
– Что еще за?.. – спросил Билли.
– Вот хороший вопрос, – сказал Дейн.
– Голоса города, – ответил Мур.
– Мечтать не вредно.
– Дейн, прошу. Это старейшие оракулы в пределах М25.
– Простите, – сказал Дейн. – Но Фитч ошибается уже много лет. Говорит только то, что хочешь услышать. Люди обращаются по традиции…
– Некоторые из них получше, – сказал кто-то другой.
– Ты забываешь, – сказал тевтекс, – что первыми это предсказали лондонманты. Возможно, Фитч сдает, это правда. Люди обращаются по традиции, это правда.
– Сантименты, – сказал Дейн.
– Быть может, – ответил Мур. – Но в этот раз предсказал он. Он умолял, чтобы люди обратили внимание. – Мур нажал «плей».
– … лучше, если спросите,  – сказал отрывистый цифровой голос.
– Это Сайра, – сказал Мур.
– … о том, за чем пришли. 
– Что-то поднимается, подо всем,  – это был тевтекс. – Мы ищем путь между возможными… 
– Не в этот раз,  – старческий голос. Его лепет то и дело терял связность. Он говорил настойчиво и оттого сбивчиво. – Имейте веру, но вы должны и что-то  сделать, понимаете? Вы правы, оно грядет, и вы должны… Это конец всему. 
– Иметь веру во что?  – спросил тевтекс. – В Лондон? 
Старик Фитч бессвязно нудил о закоулках и тайной истории, описывал пентакли в банальностях городского планирования.
– Пора это сказать,  – резко заявил он.
– Я не понимаю… 
– Никто не понимает. Я знаю, что вы думаете. Что вам говорили? Кто-нибудь говорил, что грядет? Нет. Все только знают, что грядет. А дальше этого никто не видит, верно? Что-то, –  продолжал Фитч, и голос его напоминал голос праха, – грядет. Это вам говорит Лондон. Что-то случилось, и будущее не просчитать. В этот раз не увильнуть. Не спастись. 
– Что грядет? 
– Мир смыкается. Что-то поднимается. И конец. Если любой пророк напророчит иначе – увольняйте его. –  Билли слышал отчаяние. – Потому что он либо лжет, либо ошибается. 
– Нужно искать, – сказал Дейн. – Нужно выходить на поиски Бога. Всем заправляет Тату. Он не позволит другим заполучить такую мощь.
– Вы что-то говорили про его врага? – спросил Билли. – Может, это он забрал кракена?
– Гризамент, – ответил Дейн. – Нет. Он не был преступником и не имел дел с богами. И он умер.
– А разве люди не думают, что это вы  его забрали? – спросил Билли. Все уставились на него.
– Все знают, что мы бы не стали, – сказал тевтекс. – Он не наш . Он ничей. – Тут Билли понял, что это последние люди, которые бы забрали кракена – асимптоту своей веры.
– Что ты хочешь? – спросил Дейн тевтекса. – Ты говоришь, нам нужно понять ситуацию, но мы должны выйти на охоту . Мы избавим его от зла.
– Довольно , – сказал тевтекс, и все замолкли. – Тебе не приходило в голову, что это испытание? Ты правда думаешь, что Бог … нуждается в спасении ? – Мур впервые держался как глава церкви. – Не забыл ли ты катехизис? Какая фигура сильнейшая на доске?
Наконец Дейн пробормотал:
– Сильнейшая фигура на доске – кракен.
– Почему?
– … движение, похожее на неподвижность.
– Веди же себя так, будто понимаешь, что это значит.
Мур встал и вышел. Билли ждал. Вышел Дейн. Один за другим разошлась паства.

20

Штаб ОПФС – один кабинет среднего размера с дешевыми креслами и офисной мебелью из «Икея». Коллингсвуд редко пользовалась столом и так и не выбрала свой – работала с ноутбуком на коленях в глубоком кресле.
– Что с нашим унылым занудой? – спросила Коллингсвуд.
– А сегодня это у нас кто? – спросил Бэрон.
– Варди. С самого начала дела о кальмаре он еще зануднее и тише, чем обычно.
– Думаешь? По-моему, это его стандартная мрачность.
– Не-а. – Коллингсвуд наклонилась к экрану. – Что он там вообще делает?
– Занимается спрут-культом.
– Ясно. То есть дрыхнет.
Коллингсвуд уже видела методы Варди. Он обходил Лондон, допрашивал информаторов. Постоянно прочесывал Интернет. Иногда хаотично и сосредоточенно шел по следу от книги к книге, читая абзац в одной, отбрасывая и хватая другую из расползающейся свалки на столе или вскакивая и отыскивая книгу в шкафу перед собой, читая по пути назад, – и уже дочитывал, когда садился. Он как будто находил единую увлекательную историю, разбросанную по бессчетным книгам. А еще он все пропускал через себя. Сидел, сложив пальцы домиком перед губами, с закрытыми глазами. Иногда покачивался. Проваливался в забытье и оставался так на минуты, а то и час.
«Как думаешь, что значат эти кости панголина?» – спросит его Бэрон о какой-нибудь возникшей секте чудиков, или: «Есть идеи, что жрица имела в виду под «жезлом крови?», или: «И как мы думаем, где они принесут в жертву мальчика?».
– Не уверен, – ответит Варди. – Есть пара идей. Надо подумать. – И его коллеги затихали, а Коллингсвуд – если была рядом – делала жест «опять выеживается» или делала вид, что сейчас разольет на него чай, или еще что.
Так он проводил долгое время, в конце концов распахивая глаза и заявляя что-нибудь вроде: «Панцирь ни при чем. Панголины двуногие.  Вот в чем дело. Вот почему они похитили танцора…» Или: «Гринфорд. Ну конечно . Раздевалка какого-нибудь заброшенного бассейна. Быстрее, у нас мало времени».
– Он не может сдвинуться в деле спрута, – сказал Бэрон. – Последний раз, когда я проверял, он сидел с заметками о консервации Арчи и кучей статей по метаболизму кальмаров. И какими-то брошюрками по экспедиции «Бигля».
Коллингсвуд подняла брови.
– А я ничего не могу разнюхать о заварухе в Патни, – сказала она. – Слишком много всего творится. Из-за этого гребаного кальмара все на нервах. Не поверишь, сколько звонит психов.
– Как сама справляешься?
Коллингсвуд издала неприличный звук.
– Отвали, начальник, – сказала она. Она не рассказала о своем новом повторяющемся кошмаре – как ее выбрасывают из машины, как она затем летит в кирпичную стену.
– Но это точно по нашей части, то, что там, в Патни?
– Если бы я ставила бабло, – сказала Коллингсвуд. – То уж с такими-то синяками… – С шлепаньем воды о каменный берег беспокойно билось тело. Это был журналист, специализировавшийся на трудовом рынке, которого как будто раздавили. Убийство передали ОПФС, когда патологоанатом обратил внимание, что четыре раны тупым предметом на груди немного напоминают следы ударов невозможно большим кулаком.
Бэрон глянул на свой экран.
– Письмо от Харрис.
– Ну что, я была права? – спросила Коллингсвуд. Она выдвинула теорию, что труп, найденный в подвале, – «Забей пока на эту тему «тело-не-влазит-в-сраную-склянку, босс», – не связан с делом о кальмаре. Что в реальности это какая-то стародавняя мокруха из эзотерических бандитских разборок, на которую Билли наткнулся в момент обострившейся чувствительности. «Ведь у него что-то есть, – говорила она. – Какой-то нюх. Может, на стрессе учуял».
– Ха, – сказал Бэрон и откинулся на спинку. – Ну ладно. Тебе это понравится, Кэт. Ты права.
– Чего? – Она так подскочила, что расплескала кофе. – Да ни фига. Правда, что ли?
– Харрис говорит, что тело поместили в эту бутылку, по ее оценкам, добрых сто лет назад. Так долго оно там маринуется.
– Твою-то мать. Вот это поворот, а?
– Ты погоди. Это еще не все. Есть одно «и». Или, возможно, лучше сказать «но». Существует какой-нибудь предлог, который обозначает и то и другое?
– Трави уже, начальник.
– Итак, это тело консервировалось в течение века. Но-слэш-и. Слышала про Джи Джи Аллина?
– Это что еще за хрен?
– Без понятия. К счастью, у доктора Харрис талант гуглить. Тут сказано, Джи Джи Аллин был музыкантом. Впрочем, также сказано, что это очень вольная трактовка слова «музыкант». Восхитительно. Тут сказано, «скам-рок». Сам-то я больше по «Квин». «В первом ряду стоять не захочется», – пишет Харрис. Так или иначе, он умер лет десять назад.
– И что?
– И то, что, пожалуй, не стоит упускать из внимания тот факт, что на одной из татуировок нашего покойника написано: «Джи Джи Аллин и Мердер Джанкис».
– Ой, блин.
– Вот именно. Оказывается, его засолили за несколько десятилетий до того, как он набил татуировку. – Они переглянулись.
– Ну и мне что, узнать, кем он был?
– Нет нужды, – сказал он. – Есть совпадение. Он в базе данных.
– Что? 
– Пальчики, ДНК, весь набор. Этому ДНК должно быть сто лет, но годом рождения указан 1969-й. Имя – Эл Адлер. Он же – еще всякая чепуха. Любят же они клички.
– И за что его брали?
– Ограбление. Но он отбывал как обычный зэк только благодаря заключенной сделке. Первоначальное обвинение – из другого разряда.
Полицейские коды для нелегального колдовства. Адлер совершил кражу со взломом с помощью эзотерических средств.
– Сообщники?
– Начинал на вольных хлебах. Один раз подхалтуривал у ковена в Детфорде. А последние четыре года рабочей жизни, похоже, провел на полной ставке у Гризамента . Исчез, когда умер Гриз. Гриза-сука-мент, а?
– Это было до меня, – сказала Коллингсвуд. – Никогда с ним не встречалась.
– Не напоминай, – сказал Бэрон. – Должно быть незаконно быть настолько моложе меня. Он был ничего, Гризамент. В смысле, никогда не знаешь, кому можно доверять, но он нас выручал несколько раз.
– Я так и поняла. Этот крендель всплывает то тут, то там. Ну и чем конкретно он занимался?
– Чем только не, – сказал Бэрон. – Везде поспел. Можно сказать, большой игрок. И после его смерти все полетело в тартарары. Он хорошо уравновешивал ситуацию.
– Ты вроде бы говорил, он умер не из-за…
– Да-да, нет. Без шума и драмы. Он заболел. Это знали все. По секрету всему свету. Но вот что я тебе скажу: похороны у него были просто чертово загляденье.
– Ты там был?
– А как иначе.
Столичная полиция не могла пройти мимо такой важной смерти. Такой разрекламированной панихиды. Подробности того, где и как состоится прощание с Гризаментом, приходили в настолько неприкрытых утечках, что скорее были приглашениями.
– Как вы это обставили? – спросила Коллингсвуд. Бэрон улыбнулся:
– Не самая компетентная слежка. «Ой-ой-ой, вы только посмотрите, нас все заметили, ах, какие же мы неумехи». – Он покачал головой.
Коллингсвуд поступила на службу уже давно, уже хорошо была подкована в полицейскости, чтобы понимать устои ОПФС и лондонский этикет. Полиция не могла официально посетить похороны фигуры столь сомнительной законопослушности, но не могла и проигнорировать публичное мероприятие, проявить неуважение или неблагодарность. Отсюда лицедейство – фарс, который видно насквозь, мнимая некомпетентность наружки, из-за которой их видели и сочли за посетивших.
– Ну и что наделал этот Адлер? – спросила Коллингсвуд. – Что потом утонул в бутылке?
– Кто знает? Чем он мог кого-то обозлить, я понимаю не лучше тебя.
– Я все понимаю намного лучше тебя, начальник, – сказала она. – Затребуй все необходимое, я пошла за своими шмотками.
Она достала из своего шкафчика в раздевалке старую доску, нефигово измазанную глифами, свечку, горшок непрезентабельного воска. Бэрон послал Харрис имейл, запросив лоскут кожи, кость и клок волос Адлера.

Он не мог уйти, но в остальном не был ограничен. Билли часами сидел в бездонной библиотеке. Насыщался глубоководной теологией и поэзией. Искал специфику по тевтическому апокалипсису.
Проглотит и выпростает. Заберет изо тьмы во тьму. Ужасные укусы. Избранные – как кто? Типа, блохи, паразиты на великом священном теле спрута, несущиеся через водоворот. Или нет, смотря где читать. Но везде – все не так, как сейчас. 
Когда Билли в последний раз вздохнул, снял очки и вернул стихи о щупальцах на полку, поморгал и потер глаза, то с испугом увидел нескольких мужчин и женщин, присутствовавших на собрании с тевтексом. Он встал. Они были разного возраста и в разных одеждах, но одинаковы в уважительных выражениях лиц. Он не слышал, как они входили или спускались.
– Давно вы здесь?
– У нас вопрос, – сказала женщина в балахоне с подмигивающим золотым сигилом щупалец на груди. – Вы трудились над ним. Было ли в этом кракене что-то… особенное?
Билли провел рукой по волосам.
– В смысле, особенное-особенное? Необычное для гигантского кальмара?  – Он безнадежно покачал головой. – Откуда мне знать? – пожал он плечами. – Это вы мне скажите. Я же не из ваших пророков.
Вау. В ответ на это по помещению что-то пронеслось. Все стояли с робким видом. «Что?.. – подумал Билли. – Что я?..» А…
Ну естественно , он из их пророков.
– Ох, блин, – сказал он. Привалился к шкафу. Закрыл глаза. Вот почему ему даровали сны. Это не просто  сны – их следовало читать.
Билли посмотрел на книги – учебники бок о бок с видениями. Он попытался, как Варди, пропустить через себя чужие сцены прозрений. Он мог представить, что эти верующие считают исследователей цефалоподов неизвестными святыми, не замечающими собственных прозрений и оттого еще более ценными – лишенными эго. А он? Билли касался тела Господня. Консервировал – спас от времени, сберег до Anno Teuthis . А из-за Госса и Тату он еще и пострадал во имя Божье. Вот почему прихожане его защищают. Он не просто какой-нибудь святой. Билли – хранитель. Иоанн Креститель от гигантских спрутов. Робость в лицах кракенистов – это преданность. Это трепет.
– Боже ж ты мой, – сказал он.
Мужчины и женщины смотрели. Он видел, как они уже применяют экзегетику к его возгласу.

Любой момент под названием «сейчас» полон возможностей. Во времена переизбытка всяких «может быть» лондонским экстрасенсам порой приходилось отлеживаться в темноте. Некоторые были склонны к тошноте, пресытившись апокалипсисами. Армагеддонное обострение – так они говорили, и во времена парадов планет, календарной черной полосы или рождений уродов этих больных изводило и рвало, сражало побочными эффектами откровений, в которые сами они не верили.
Сейчас же ситуация была палкой о двух концах. С одной стороны, подобные припадки становились реже. После стольких лет мученичества во имя каких-то чужих мучеников армагеддонное обострение еще никогда не переносилось так легко. С другой стороны, это потому, что схлопывалась та самая разветвленность, опьянение незамкнутой вселенной, игравшее шутки с их средним ухом. И заменялась на что-то еще. Вместо всех «может быть» тускло и с нарастающей скоростью приближалось что-то простое и совершенно окончательное.
Экстрасенсы гадали, что это за слабость пришла на место предыдущей слабости? Что это за новый дискомфорт, новый холодный недуг? Ах да, начали понимать они. Вот что. Страх.
Животные тоже боялись. Крысы ушли под землю. Чайки вернулись в море. Лондонские лисы перепуганно спаривались в гормональном приливе и из-за адреналина становились легкой добычей тайных городских охотников. Для большинства лондонцев все это пока что проявлялось только в виде эпидемии помета – гуано ужаса, – потому что голуби срались со страха. Загадили все магазины. В Челси Андерс Хупер смотрел на витрину «Японутого!» и с отвращением качал головой. С тихим «динь» открылась дверь. Вошли Госс и Сабби.
– Бертран! – сказал Госс и дружелюбно помахал рукой. Сабби таращился. – Ты меня так взбудоражил, что у меня к тебе есть еще вопрос!
Андерс попятился. Нашарил мобильный. «Звоните нам, если еще что-нибудь от них услышите, ладно?» – сказал Бэрон и дал визитку, местоположение которой Андерс теперь пытался вспомнить. Он стукнулся об стену. Госс оперся на стойку.
– Ну так вот, – сказал Госс. – Вот есть мы: Сабби, я и… ой, ну ты понял, мы все . Ну ты понял. Уж ты-то понял, ты ж у нас математик, а? И вот вопрос ребром: что за дела? – Он улыбнулся. Выдохнул сигаретный дым, который не вдыхал.
– Я не понимаю, – сказал Андерс. Ткнул в кармане кнопку 9.
– Конечно, куда там, – сказал Госс. Сабби прошел под крышкой стойки и встал рядом с Андерсом. Коснулся его руки. Дернул за рукав. Андерс не смог набрать. Попробовал еще раз.
– Я сам бы лучше не сказал, – продолжил Госс. – Я бы сам лучше  не сказал . В нашем жокейском клубе какой-то раскардаш, вот и пришлось пойти вправить мозги этому бестолковому седельнику в Патни. Но ты представь мое удивление, когда я услыхал свое имя. А? Ну, все к лучшему. – Он постучал по крылу носа и подмигнул. – Эти фараоны, а? Мои имя! Мое имя, можешь ты в такое адам-и-евить?
Андерс почувствовал, будто его живот наполняет ледяная вода.
– Подождите.
– Это ты, что ли, мое имя-то по свету полощешь? Что, в тютельку я попал? И пошли теперь напропалую все кому не лень обо мне спрашивать! – Госс рассмеялся. – Что-то это, прямо скажем, очень даже пони. Мое имя – нет, ну ты понимаешь, мое имя! Ты назвал мое имя.
– Не называл . Я даже не знаю ваше имя…
Андерс опустил большой палец, но тут – порыв ветра, быстрый и обрубленный хлопок. Андерс не видел движения. Только знал, что Госс был на своей стороне стойки. Андерс нажал кнопку на телефоне, потом бум – дверца стойки еще медленно парила в воздухе со шлейфом опилок, а Госс уже был на другой стороне, в упор, схватив за запястье и сжимая так, что Андерс выпустил телефон и ойкнул.
Дверца грохнула об пол. Госс изобразил свободной рукой жест «болтай-болтай».
– Язык что помело, – сказал он. – Вы на пару с Сабби – с вами и слова не вставишь!
Андерс чувствовал запах волос Госса. Видел подкожные вены на лице. Госс притянул его к себе. Дыхание не пахло вообще ничем. Как воздух, стронутый бумажным веером. Но еще один выдох – и пошел дым. Андерс захныкал.
– Я почитал книжки-то, – сказал Госс. Показал головой на полки оригами. – Читал вслух Сабби. Он был в восторге . В вос. Сука. Торге. И даже не надо ля-ля про эту вашу «Очень голодную гусеницу» – тут только и было слышно что: «Ой, а теперь расскажи, как делать карпа! А как лошадку?» Теперь я наловчился. Дай покажу.
– Я никому не говорил, – сказал Андерс. – Я не знаю, кто вы…
– Ну, что делаем. Яблоньку? – спросил Госс. – Или черепашку? Сложить, сложить и сложить. – Он начал складывать. Андерс начал кричать. – Э, да мне до тебя еще далеко! – рассмеялся Госс.
Он складывал под влажные звуки плоти и хруст. Наконец Андерс перестал кричать, но Госс продолжал складывать.
– Ну не знаю, Сабби, – сказал он наконец. Вытер руки о куртку Андерса. Прищурился на дело своих рук. – Учиться мне еще и учиться, Сабби. Разве ж это лотос?

21

Билли проснулся так, словно вынырнул из воды. Ловил ртом воздух. Спрятал лицо в трясущихся ладонях. В том глубоком сне он видел вот что.
Он был точкой сознания, пятнышком души, подводным центром разума и дрейфовал над океанским дном, которое видел черно-белым, кромешным, как и полагается, и дно вдруг ухнуло в расщелину – Марианскую впадину, словно спекшуюся тень. Его бестелесное существо дрейфовало дальше. И после неопределимо долгого дрейфа он снова что-то увидел внизу – поднимавшееся. Плоский кусок тьмы, растущий из тьмы. Умаляющий точку зрения. Билли-во-сне знал, что это будет, и боялся его рук – его множества щупалец и бесконечного тела. Но когда оно поднялось в слабо освещенную воду, где стало возможно различить контуры, он узнал этот ландшафт – потому что это был он сам. Лицо Билли Хэрроу, гигантское, глаза раскрытые и вперенные в небеса высоко наверху. Огромный он давно был мертв. Заспиртован. Кожа в струпьях, глаза размером с соборы – в катарактах от фиксатора, широкие липкие губы обнажили зубы – слишком большие, чтобы можно было вообразить. Консервированный труп Билли, выброшенный каким-то подводным катаклизмом.
Билли дрожал на кровати. Он понятия не имел, утро снаружи или какое там время наступило согласно распорядку церкви без часов. Ему внезапно и очень сильно захотелось сказать Мардж, что Леон мертв. До того Билли о ней не вспоминал, и ему стало стыдно. При мысли о Леоне он зажмурился и задержал дыхание. Билли попытался напрячь внутри себя то, чего коснулся, когда на него напал Госс, когда стекло разбилось и все вокруг замедлилось.
На подносе стоял стакан с мутным напитком. Чернильный поссет. Больше никто не станет опаивать его тайком – выбор за ним. Это подношение, надежда, – хотя сны он видел и без помощи чернил. Билли стал пророком-заложником, авгуром в заключении. Им играли, как фигурой, в вариации апокалипсиса.
Прочитав будущее, полагалось просчитать. Предсказание – это квантовые ставки, соревновательное прозрение наиболее вероятных исходов. Эти отклонения, несогласия, незаменимы при расчетах. При триангуляции возможностей. Никто не знал, что делать теперь, когда все предсказатели сошлись во мнении. Билли схватился за раму кровати. Уставился на чернильный дурман.
Раздался стук, и вошел Дейн. Прислонился к стене. На нем была куртка, в руках – сумка. Долгое время никто ничего не говорил. Просто смотрели друг на друга.
– Я не ваш пророк, Дейн, – сказал Билли. – Спасибо, что спас мне жизнь. Я этого так и не сказал. Прости. Но это… Вы должны меня отпустить. – Билли все еще в розыске, да, но… – Ты можешь мне помочь.
Дейн закрыл глаза.
– Я родился в церкви, – сказал он. – Здесь познакомились мои мама с папой. Настоящим верующим был мой дедушка, папа моего папы. Это он меня учил. Он читал со мной катехизис. Но я хочу сказать: это же чушь, да? Надо не попугайничать. Надо понимать. Он проговаривал со мной все.
Он открыл глаза и достал из сумки снаряжение, осмотрел, вернул назад. Из ствола чего-то вроде пистолета торчал наконечник гарпуна.
– Большинство моих друзей… Ну, сам знаешь, что такое церковь для детей. Вырастают и забывают, да? А вот я… У меня было призвание. Ты знаешь, что сказал тевтекс. – Дейн изучал экипировку. – Мы можем тебя защитить. За тобой охотятся Госс и долбаный Сабби. Всем нужно то, что у тебя в голове, Билли. Знаю, знаю, можешь мне не говорить – у тебя в голове ничего нет. Какая разница?
– Что ты делаешь? – спросил Билли.
– Свою работу. Что я только не делал для церкви! Не спрашивай что, потому что я не скажу. В каждой вере есть свои… – Пауза, во время которой как будто затаили дыхание даже пустые коридоры.
– Крестоносцы, – сказал Билли. Дейн пожал плечами.
– Я хотел сказать – чернорабочие. Решалы.
Поедатели гашиша; госпитальеры; Фрэнсис Х. Килли. Санкционированные мокрушники верующих.
– У всех есть свои бригады апокалипсиса, Билли, на самый черный день. Ждут, как короли под горами. Хотя короли бы не смогли под прикрытием. – Он рассмеялся. – Не смогли бы попасть на работу в Центр Дарвина. – Дейн задрал рубаху. Его кожу покрывали келоидные рубцы. Он показывал их один за другим и называл, как питомцев. – Часовщики, – сказал он. – Секта Спасителя. Мученики Марии. Этот… – Длинная и змеистая лента. – Этот не за божье дело, просто стычка с мерзавцем. Он нас обкрадывал.
Приблизились шаги, но прошли мимо. Дейн смотрел в потолок.
– Знаешь, в чем вопрос? – спросил он. – Чему ты предан. Богу? Церкви? Папе? А если они расходятся во мнениях? – Он не опускал глаз. – Чего хочешь ты и чего хочу я – разные вещи. Ты хочешь быть в безопасности и… не быть пленником. Чего ты хочешь больше? Потому что здесь безопаснее всего. Хочешь еще и отомстить заодно? А я хочу своего бога. Может, на какое-то время направления совпадают. Если мы это сделаем, Билли, мы с тобой, я должен знать, что ты не сбежишь. Я не угрожаю – просто говорю, что ты умрешь, если попытаешься справиться с этим говном сам. Если мы это сделаем вместе, я тебе помогу, но и тебе придется помочь мне. Это значит, что ты должен мне доверять. Но безопасности даже не жди, понимаешь? Если мы пойдем. У тебя на хвосте – все . – Он забрал сумку. – Безопасней оставаться здесь. Но тебя не отпустят. Они хотят знать, что ты видишь. – Дейн постучал пальцем по голове.
– Зачем ты это делаешь? – Сердце Билли опять ускорилось.
– Потому что мы не вправе просто смотреть . Нужно спасать бога.
– Они думают, что это правильно, – сказал Билли. – Я читал о движении без движения. Мур считает, что это праведно – двигаться, как кракен на доске. Не двигаясь.
– Ну, скажи, очень удобно, что это толкование позволяет ему сидеть на жопе ровно? Тебя не отпустят. Мне нужна твоя помощь, но заставлять я тебя не собираюсь. И время не на нашей стороне. Итак?
– Я не тот, за кого ты меня принимаешь, – сказал Билли. – Я не святой, Дейн, только потому, что всего лишь резал кальмара.
– Что тебя больше пугает: что ты пленник или что ты святой? – спросил Дейн. – Я не прошу тебя кем-то быть.
– Что ты хочешь сделать?
– Ты оказался посреди войны. Врать не буду, не скажу, что ты отомстишь за своего приятеля. Госс тебе не по зубам, как и мне. Я предлагаю не это. Мы не знаем, у кого кракен, но мы знаем, что его ищет Тату. Если он заполучит такое… Это из-за Тату убили твоего друга. Лучший способ ему насолить – вернуть бога. Лучше я предложить не могу.
Билли мог бы остаться среди раболепных тюремщиков. Предлагающих галлюциногены, преданно и смиренно записывая любую ахинею, которую он затем наплетет.
– А они будут тебя искать? – спросил Билли. – Если ты от них отобьешься?
Что навлечет это дезертирство! Дейн останется без церкви, которая его вырастила, – герой-вероотступник, несущий веру в сердце тьмы, паладин в аду. Целая жизнь послушания – и к чему она привела?
– О да, – сказал Дейн.
Билли кивнул. Сунул чернила в карман. Сказал:
– Пошли.

Двое караульных у ворот были в шоке, когда увидели Дейна. Кивнули. Благочестиво потупили глаза при виде Билли. Ему тут же захотелось изобразить глас божий.
– Я ухожу, – сказал Дейн. – По работе.
– Конечно, – сказал младший привратник. Переложил дробовик из руки в руку. – Это мы сейчас… – начал копошиться с дверью. – Только, – сказал он, показав на Билли, – тевтекс сказал, нам нужно его разрешение…
Дейн закатил глаза.
– Даже не приставайте, – сказал он. – У меня миссия. И он ненадолго мне нужен, чтобы кое-что разнюхать. Нужно то, что у него здесь, – постучал по голове Билли. – Вы же знаете, кто он? Что знает? Не тратьте мое время, я его тут же верну. – Охранники переглянулись. Дейн добавил низким голосом: – Не тратьте мое время .
И что, они ослушаются Дейна Парнелла?  Они открыли ворота.
– Не запирайте, – сказал Дейн. – Он скоро, – и повел Билли по лестнице; Билли за его спиной рискнул оглянуться. Дейн распахнул люк и вытащил его мимо редутов из мусора в заднюю комнатку церкви Христа в Южном Лондоне.

Через окна врывался свет. Вокруг оседала лондонская пыль. Билли моргнул.
– Добро пожаловать в изгнание, – тихо сказал Дейн, опуская люк. Теперь из-за верности долгу он стал предателем. – Двинули. – Они прошли мимо кухни, туалета, хлама. В главной комнате в круге стояли стулья. Билли и Дейн вышли на собрание в основном пожилых женщин, прервавших беседу.
– Все хорошо, милок? – спросила она. И вторая: – У тебя все в порядке, дружок?
Дейн не обратил внимания.
– Они?.. – прошептал Билли. – Они поклоняются кр… поклоняются кракену?..
– Нет, это баптисты. Взаимозащита. С секунды на секунду тевтекс поймет, что мы ушли. Так что надо убираться подальше, быстро. Следуй за мной и делай все, что я скажу и когда скажу. Попытаешься оторваться – и тебя найдут, Билли, и ты умрешь. Нам обоим этого не хочется. Понимаешь? Иди быстро, но не беги. Готов?

22

Среди гадателей, которые так долго предсказывали, что конец уже не за горами, не было ни радости, ни настроения «я же говорил». Теперь, когда все, кто об этом думал, с ними соглашались, – хотя могли и сознательно отринуть эту мысль, – пророки, вдруг и неожиданно оказавшиеся в авангарде мейнстримного мнения, немного растерялись. Какой смысл посвящать жизнь предостережениям, если все, кто тебя послушает, – а большинство это все равно не волнует и наверняка не будет волновать до момента, когда погаснет солнце, – просто кивают и соглашаются?
Маниакальных пророков Лондона поразила чума хандры. Знаки с предупреждениями выбросили, тиражи брошюр пустили под нож, мегафоны закинули в чулан. Те, кто умел вести счет сомнительных сущностей, настаивали, что с самого исчезновения архитевтиса по миру шагает что-то еще. Что-то целеустремленное, напористое и зацикленное на себе. А вскоре после этого оно снова распустилось и стало еще более  собой – вылупилось из куколки неопределенности в разумность, в одержимое «сейчас», тяжело топочущее по времени.
Нет, они тоже не знали, что это значит, но такое уж у них сложилось очень сильное впечатление. И это их пугало.

Билли запинался о белый день, холодный свет, пешеходов. О людей в повседневной одежде с газетами и сумками на пути в магазины Южного Лондона. Никто на него и не глянул. Деревья голо царапали небо. Все размыла зима.
Взмыла стайка голубей, заложила вираж и исчезла за антеннами. Дейн с откровенным подозрением уставился на удаляющиеся силуэты. Поманил Билли.
– Шевелись, – сказал Дейн. – Не нравятся мне эти птицы.
Билли прислушался к тому, как плоско, а вовсе не гулко отдаются его шаги по асфальту. Быстро бился пульс. Вокруг – низкий городской горизонт и кирпичная кладка в плачевном состоянии. Церковь позади – не больше чем крупный амбар.
– Совсем не нравятся эти птицы, – сказал Дейн.
Они шли мимо газетчиков, мимо переполненных урн, мимо собачьего дерьма у деревьев, ряда магазинов. Дейн довел их до машины. Не той, что в прошлый раз. Открыл дверцу. Раздался шепот.
– Что? – спросил Дейн. Поднял взгляд. – Это что?.. – Больше не было ни звука. Он смотрел на грубого глиняного дракона – викторианское украшение на крыше, торчащее на вершине. Заторопил Билли в машину.
– Что это было? – спросил Билли. Дейн отъехал с места с рваным выдохом.
– Ничего, – сказал Дейн. – Но наводит на мысли. Знает Бог, нам нужна помощь. Нам нужна фора. – Билли не узнавал улицы. – Теперь в любую секунду Лондон наводнит моя злобная команда. Бывшая команда.
– И куда мы едем?
– Заляжем на дно. Потом начнем охоту.
– А… что насчет копов?  – спросил Билли.
– Мы не пойдем в полицию . – Дейн врезал по баранке. – Они ни хрена не могут. А если бы могли, то не то, что нам надо. Как думаешь, зачем они  его ищут? Хотят его себе.
– А что ты будешь с ним делать, когда найдешь, Дейн?
Дейн посмотрел на него:
– Прослежу, чтобы больше он ни к кому не попал.

У Дейна были свои лежбища. В пустых стенах, в обшарпанных норах, в уютных местечках, где на вид как будто обитали постоянные жильцы с респектабельными и нереспектабельными работами.
– Въезжаем, живем не больше чем день-два, – сказал Дейн. – И выходим на охоту.
– Церковь же нас найдет, – сказал Билли. – Это же ее конспиративные квартиры, да?
– О них не знает даже тевтекс. Когда занимаешься тем, чем занимаюсь я, у тебя карт-бланш. Чем меньше они знают, тем лучше. Остаются чистенькими. Убийство – не наш путь, мы  – не хищники, понимаешь? Но без этого никак.
«Чтобы уберечь рай, надо учинить ад, такая вот софистика», – думал Билли.
– Ты такой единственный? – спросил Билли.
– Нет, – сказал Дейн. – Но я лучший.
Билли откинулся на сиденье и смотрел, как пролетает Лондон.
– Госс всего лишь открыл рот, – сказал он. – И Леон… – Он покачал головой. – Это его… фишка?
– Его фишка в том, что он неописуемый говнюк, – сказал Дейн. – И любит свою работу. – Он развернул одной рукой лист бумаги. – Это список телепортеров, – сказал он. – Нам надо найти бога. Вот кто мог взять заказ.
Билли какое-то время наблюдал за Дейном, наблюдал, как по лицу пробегает волнами гнев, наблюдал за моментами испуганной неуверенности. Наконец они переночевали рядом с рекой – в однокомнатной квартире, обставленной как студенческая берлога. Книжки по биологии и химии в дешевых шкафах, постер System Of A Down на стене, атрибутика растаманов.
– Чье все это? – спросил он.
– Это на случай, если кто-то вломится, – сказал Дейн. – Или просмотрит на расстоянии. Для ясновидящих и прочих. Должно быть убедительно. – В ванной были зубная щетка с коркой из пасты и слюны, обмылок и полупустой шампунь. В ящиках – одежда, вся для одного выдуманного обитателя: вся одного размера и неприятного стиля. Билли взял трубку, но телефон не был подключен.
Дейн проверил маленькие кости, привязанные гроздьями к подоконнику. Уродливые пучки волшебства. Из ящика под кроватью он достал устройство из старого ржавого оборудования и ерунды: материнская плата, старый осциллоскоп, закрепленные на прищепках безделушки. Когда он ее подключил, раздался глухой удар, по экрану побежали волны, а воздух стал суше.
– Отлично, – сказал Дейн. – Для безопасности.
Сигнализация и глушители коверкали потоки разума и ощущений – магия. «Читай: фишкование », – сказал себе Билли. Оккультные машины не оставляли ничего – буквально не оставляли «ничего», не оставляли дыру, которая привлекает внимание, как отсутствующий зуб, а проецировали для удаленных экстрасенсов ошметки присутствия – конструкт души. Осадок псевдочеловека.
Когда Дейн ушел в ванную, Билли попытался не сбежать. Даже не стоял у двери и не сомневался.
– Почему ты этого не хочешь? – спросил Билли, когда вернулся Дейн. Поднял руки, чтобы описать ими все и сразу. – Я имею в виду конец света. Ты говоришь, это конец. Но его же принес ваш кракен…
– Нет, не он, – сказал Дейн. – Или не так, как положено.
Билли бы понял, если бы Дейн вилял, мудрил и мямлил, извивался и уклонялся. Наверняка не такой уж редкий феномен – малодушие верующего в последнюю минуту. «Ну конечно, я обеими руками за апокалипсис, но прямо сейчас?  Вот так?»  Это было бы понятно, но с ним было иначе. Тогда-то и вполне твердо Билли понял: если бы Дейн верил, что это и есть  горизонт всех учений, которые он зубрил и исповедовал с самой боевой и пылкой юности, то он бы и слова против не сказал. Но это какой-то не такой кракенский апокалипсис. Вот в чем проблема. Все шло по какому-то другому плану. По другой схеме. Кто-то угнал финал по спруту. Это и был, и не был предназначенный конец.
– Мне нужно передать кое-кому сообщение, – сказал Билли. Дейн вздохнул. – Эй! – Билли сам удивился скорости собственного гнева, когда расправил плечи. Здоровяк тоже казался удивленным. – Я тебе не собачка. Нечего мной помыкать. У меня умер  лучший друг, и его девушка должна об этом знать.
– Это все, конечно, хорошо, – сказал Дейн. Сглотнул. Его усилия сохранять спокойствия пугали. – Но ты кое в чем ошибаешься . Говоришь, я не могу тобой помыкать. О, еще как могу. Я вынужден . Ты делаешь то, что я скажу, иначе Госс, или Сабби, или Тату, или любой другой, кто тебя ищет, тебя найдет , и тогда тебе очень  повезет, если ты просто умрешь. Ты понял?  – Он ткнул в грудь Билли раз, два, три. – Я только что ушел в изгнание, Билли. Я не в лучшем настроении.
Они уставились друг на друга.
– Завтра начнется реальная херня, – сказал Дейн. – Прямо сейчас вокруг не так много фишек, как можно подумать. Можно сказать, отключение энергии. Это дает нам возможность. Я, между прочим, знаю не только церковников. – Он открыл сумку. – Нам необязательно заниматься этим в одиночку.
– Давай еще раз, – осторожно сказал Билли. – Ответь мне только одно. В смысле… Я знаю, что ты не хочешь привлекать полицию, но… Как насчет только одной Коллингсвуд? Она там далеко не главная – она констебль, но, очевидно, что-то может. Можно позвонить ей… – Его заткнул ровный гнев на лице Дейна.
– Мы с ними не связываемся , – сказал он. – Думаешь, они нас спасут? Не тронут нас? Думаешь, она не сдаст нас в мгновение ока?
– Но…
– Но – говно, Билли. Мы держимся тех, кого знаю я . – Дейн достал карты Лондона с фломастерными дорисовками – сигилами на парковых зонах и маршрутами на улицах. И гарпун, вдруг увидел, к своему удивлению, Билли, как у водолаза.
– Ты никогда не стрелял, да? – спросил Дейн. – Наверно, надо тебе что-то раздобыть. У меня… у меня не было времени все нормально спланировать, понимаешь? Я думаю, кто может помочь. С кем я работал. – Он посчитал по пальцам и набросал имена. – Джейсон, свой человек. Вати. Ох, черт, Вати. Как же он разозлится. Если понадобится талисман или еще что, то это к Батлеру.
– Это ваши, кракенские?
– Нет, церковь больше не при делах, – сказал Дейн. – Этот путь закрыт. Туда нельзя. Это – люди, с которыми работал я. Вати – коммунист, хороший парень. Батлер – главное, что ему скажешь; он найдет тебе защиту. Джейсон, Джейсон Смайл – на него можно положиться.
– Эй, знакомое имя, – сказал Билли. – Он что… работал в музее? – Дейн улыбнулся и покачал головой. Нет, подумал Билли, и имя резко стало незнакомым.
Ужинали пакетом из фаст-фуда, который купил Дейн. В комнате было две кровати, но они по-походному спали на полу. Они тоже преодолевали свой пересеченный ландшафт – лесное болото. Какое-то время они лежали молча.
– Что ты чувствовал, – спросил Дейн, – когда работал над кракеном?
– Как вонючая резина, – сказал наконец Билли. Сперва казалось, что Дейн будет рвать и метать, но тут он рассмеялся.
– Ох, блин, – сказал Дейн. – Ты ужасный. – Он покачал головой с виноватой улыбкой. – Серьезно. Хочешь сказать, ничего  не чувствовал? У тебя же какой-то дар. – Он щелкнул пальцами, создал свое пятнышко биофосфора – как глубоководный кальмар. – Ничего не чувствовал?
Билли откинулся на спину.
– Нет, – сказал он. – Тогда – нет. Это было давно. У меня все валилось из рук в первые несколько месяцев. Я даже не знал, надолго ли задержусь. Но вдруг резко стало лучше. Вот тогда  я почувствовал что-то особенное. Будто могу консервировать что угодно и как угодно.
– Что насчет переулка? – спросил Дейн. Билли посмотрел на него через темную комнату. Дейн подбирал слова: – Где на тебя напал Госс. Ты что-то сделал. Тогда ты что-то почувствовал?
– Я ничего не делал.
– Как скажешь, Билли, – ответил Дейн. – Мой дедушка был священником. Спрашивал меня, кто мой любимый святой. Говорил, по этому можно многое сказать о человеке. И я отвечал «Кракен», потому что я хороший мальчик, а это правильный ответ на большинство… религиозных вопросов. А он сказал: «Нет, это жульничество. Какой святой ?» Я целую вечность не мог определиться, а потом однажды взял и понял. И ответил. «Святой Аргонавт», – сказал я. «Правда?» – спросил он. Он не злился, ничего, просто, типа, удивился. Но мне кажется, ему понравилось. «Правда? – говорит. – Не святой Синекольчатый? Не святой Гумбольдт? Это же святые-воины». Он так сказал, потому что я был крупным, как он, и все знали, что я стану солдатом. «Почему святой Аргонавт?» – говорит. «Потому что он строит красивую завитушку», – говорю я.
Дейн красиво улыбнулся, и Билли улыбнулся в ответ. Он представил изощренно узорчатую фрактальную скорлупу, которую описывал Дейн, подарившую аргонавту его второе имя.
– Бумажный кораблик, – сказал он.
– Он был человек суровый, но это ему понравилось, – сказал Дейн.
Когда Дейн опять пошел в ванную, Билли открыл бутылочку и вылил несколько горьких капель сепии на язык. Откинулся и стал ждать в темноте. Но даже после всего адреналина дня и неполноценного перекуса он быстро уснул пустым сном и обогнал все видения и грезы.

23

Вот что думала Маргиналия: «Какого хрена происходит?»
Леон по-прежнему не отвечал на ее сообщения, и она попробовала связаться с Билли, но он тоже не ответил. Она убедила слесаря в своих благих намерениях и наконец попала в квартиру Леона. Ничего из ряда вон. Ни намека на его местонахождение. И она не знала друзей или родных Билли, чтобы позвонить им.
Когда Леон пропал и не вернулся, когда ни он, ни Билли не ответили по телефону, Мардж пошла в ближайший полицейский участок. Сообщила о двух пропавших людях. Офицеры отнеслись к ней с грубоватым сочувствием, но назвали ей число людей, пропадающих каждый год, каждую неделю, и сказали, сколько из них потом возвращаются с пьяных загулов или легкомысленных выходных. Сказали, что лучше ей не волноваться попусту, и предупредили, чтобы на многое она не рассчитывала.
К ее собственному величайшему удивлению, в участке Мардж расплакалась. Полицейские отреагировали с грубоватой нежностью и смущением, предложили чай и салфетки. Успокоившись, она вернулась домой, ничего не ожидая и не зная, что делать. Но через полтора часа после возвращения (всплывшие в рапорте о ее визите некоторые ключевые слова, коррелирующие с другими словами, привлекшие внимание названные имена, неточно воспроизведенное, но красноречивое последнее сообщение Леона, помеченные компьютерными системами – и близко не такими безнадежными, как заявляют нарочито циничные комментаторы) раздался стук в дверь. Мужчина средних лет в костюме и очень молодая блондинка в неряшливо надетой полицейской форме. Женщина держала поводок, но собаки рядом видно не было.
– Здравствуйте, – сказал мужчина. У него был тонкий голос. – Мисс Тилли, правильно? Меня зовут Бэрон. Старший детектив-инспектор Бэрон. Это моя коллега, констебль Коллингсвуд. Мы хотели бы поговорить. Позволите войти?
Внутри Коллингсвуд медленно повернулась кругом, впитывая глазами темные стены, плакаты видеоивентов и подвальных вечеринок с электроникой. Бэрон и Коллингсвуд не сели, хотя Мардж и показала им на софу. Она почувствовала какой-то земляной, свиной запах и моргнула.
– Как я понимаю, у вас куда-то делись друзья, мисс Тилли, – сказал Бэрон. Мардж думала его поправить – «миз», – но передумала.
– Я не ожидала, что вы придете, – сказала она. – В вашем участке мне сказали, что ничего особо не могут сделать.
– А… Что ж, они не знают того, что знаем мы. В каких отношениях вы состоите с Билли Хэрроу?
– С Билли? Ни в каких. Я с Леоном.
– С?..
– Я же сказала.
– Вы еще ничего мне не сказали, мисс Тилли.
– Я все сказала в участке. Он мой любовник.
Коллингсвуд закатила глаза и покачала головой: «Ой-ой, какие мы, сука, нежные». Она пощелкала пальцами, словно подзывая животное, показала подбородком на другие комнаты.
– И с тех пор как Леон ушел к Билли, вы ничего о нем не слышали? – спросил Бэрон.
– Я даже не знаю точно, когда он пропал. Почему вы пришли так быстро? В смысле, мне сказали ничего не… – Она раскрыла рот во внезапном приступе ужаса. – О боже, вы его нашли?.. 
– Нет-нет, – сказал Бэрон. – Ничего подобного. Это, скорее, ситуация с пересечением дел. Мы с Коллингсвуд… Понимаете ли, обычно мы не занимаемся пропавшими людьми. Мы из другого отдела. Но нас поставили в известность о вашей проблеме, потому что она может иметь отношение к нашему делу.
Мардж уставилась на него:
– Случай с кальмаром? Вы это расследуете?
– Бля-я-я-а! – сказала Коллингсвуд. – Так и знала . Вот же охреневший засранец.
– Э-э, – Бэрон слегка поднял брови. – Да. Нам было, скажем так, интересно, сможет ли Билли удержаться от сплетен.
– Надо отдать должное, босс, для человека, который сам не знает, что делает, мутит он мощно. Ну все, давай уже! – Последнее она, насколько видела Мардж, сказала в никуда.
– Мы бы предпочли, чтобы вы держали при себе все, что он рассказал, если будете так добры, мисс Тилли.
– По-вашему, это как-то связано с исчезновением Леона? – спросила в изумлении Мардж. – А Билли? Где они, по-вашему?
– Ну, этим мы сейчас и занимаемся, – сказал Бэрон. – И не извольте беспокоиться – мы сообщим вам, как только что-нибудь узнаем. Билли много рассказывал о кальмаре? Леон его видел? Он был завсегдатаем музея?
– Что? Нет, вовсе нет. В смысле, один раз вроде видел. Но ему это было как-то неинтересно.
– Вам он об этом рассказывал?
– Леон? – спросила она. – В смысле, рассказывал ли он мне про кражу? Он думал, что это очень смешно. В смысле, он понимал, что для Билли это многое значит. Но сами понимаете, это же так странно, да? Как тут не прикалываться. Я даже сама не знала на все сто, стебет нас Билли или нет, понимаете?
– Да нет, – сказала Коллингсвуд.
– И зачем, по-вашему, ему понадобилось такое выдумывать? – спросил Бэрон.
– Ну, по новостям-то ничего не показывали?
– Не показывали, – сказал Бэрон. – О, но это же… это же намек красноречивей слов. На такой запрет на разглашение, какой вы и представить себе не можете. – Он улыбнулся.
– В любом случае не то чтобы Леон это одобрял . Он просто… Ему было смешно от самой идеи. Он даже скинул мне шутку перед тем, как…
– О да, – сказала Коллингсвуд. – Просто ржака.
– Ну вы чего, – сказала Мардж. – Кто-то упер гигантского кальмара. Ну вы чего!
– Что вы можете рассказать нам о Билли? – спросил Бэрон. – Что вы о нем думаете?
– Билли? Не знаю. Он ничего. Я его почти не знаю. Он друг Леона. А почему вы спрашиваете?
Бэрон глянул на Коллингсвуд. Она покачала головой и дернула за поводок.
– Ни фига, – сказала она. – О-ой, прости, Бодрячок.
– Что происходит? – спросила Мардж.
– Просто расследуем, мисс Тилли, – сказал Бэрон.
– А мне стоит… Насколько мне стоит волноваться?
– О, не очень, – сказал он. – Ты бы волновалась, Кэт?
– Не-а. – Коллингсвуд набирала кому-то сообщение.
– Знаете, чем больше я об этом думаю, тем больше вижу, что это не связано с нашим делом. Так что я бы на вашем месте не волновался.
– Ага, – сказала Коллингсвуд, все еще тыкая в телефон. – Не-а.
– Итак, – сказал Бэрон, – очевидно, мы дадим вам знать, если решим иначе. Но должен сказать, что это маловероятно. Премного благодарны. – Он кивнул. Коснулся указательным пальцем козырька отсутствующей кепки, как бы «засим откланиваемся».
– Эй, что? – спросила Мардж. – И все? – Коллингсвуд уже была у дверей, поднимала воротник, как заправский денди. Она подмигнула Мардж. – Это что сейчас было? – не унималась Мардж. – Вы уходите? И что теперь?
– Всячески заверяем, что будем не покладая рук искать этого самого вашего и того, второго, – сказала ей Коллингсвуд.
Мардж раскрыла рот.
– Ну что такое, Кэт? – сказал Бэрон. Покачал головой, закатил глаза для Мардж, как утомленный отец. – Мисс Тилли, как только мы получим представление, что происходит, мы немедленно с вами свяжемся.
– Да вы слышали , что она сказала? 
– Кэт, – сказал Бэрон, – отправляйся давай в машину. Слышал, слышал, мисс Тилли. И приношу извинения.
– Я хочу подать жалобу. – Мардж трясло. Она сжимала и разжимала кулаки.
– Ну конечно. Вы целиком в своем праве. Вы должны понять, что проблема здесь только в кладбищенском юморе Коллингсвуд. Она превосходный офицер, и таким образом она справляется с травмой, с которой мы вынуждены сталкиваться каждый день. Признаю, не то чтобы это было оправданием. Так что прошу, подавайте жалобу, это пойдет ей на пользу. – Он помедлил в дверях, положив руку на косяк. – Я передам ей, как разочарован ее поведением.
– Стойте, вы не можете вот так уйти. Как мне с вами связаться, если?..
– Вам назначили офицера для связи в вашем местном участке, верно? – спросил Бэрон. – Обращайтесь к нему. Он передаст любую информацию мне и моему отделу.
– Какого черта?  Вы не можете так внезапно… – Но дверь уже закрывалась, и хоть Мардж и дальше кричала и требовала объяснить, что происходит, она не пошла за офицерами. Мардж привалилась к двери, пока не прошло сильное ощущение, что она расплачется. И произнесла вслух:
– Что это была за хрень?
Что это было? Спорное решение, и притом неправильное. Интуиция из того разряда, о котором редко говорят: «ошибочная».
– Вообще по нулям, – сказала Коллингсвуд. Закурила. Дымок подхватился зимним ветерком. – Ни хера она не знает.
– Согласен, – ответил Бэрон.
– И все это не имеет к ней никакого отношения. Здесь мы ни к чему не придем.
– Согласен, – ответил Бэрон.
– Возле этой квартиры чертовыми чарами даже не пахнет, – сказала Коллингсвуд. – Не то что у Билли.
У него точно был человек или люди с душой или душами, извалянными в том или ином волшебстве. В квартире Билли ее несчастный эфирный зверек-компаньон извертелся, исскулился и визжал так громко, что его услышал даже Бэрон.
– Знаешь, сейчас ведь тишь да гладь, – сказала Коллингсвуд. – Пока все до усрачки боятся ПВП. То есть любой оставшийся след должен бросаться в глаза. Но ты сам видел хрюшу. – Она потрясла поводок. – Ну, в смысле, не видел, но ты понял, о чем я. Тут пустышка. Ну и в чем дело? Этот самый Леон при каких-то делах?
– Сомнительно, – сказал Бэрон. – Судя по всему, что мы нашли, он абсолютно никто. Просто типичный обыватель. – Он сделал губами звук «бр-р-р». – Если он как-то связан с кракеном, то он под глубоким прикрытием бог знает как долго. По-моему, его зацепило случайно.
Коллингсвуд слушала тексты-мысли. Она чувствовала, как ее краткосрочный фамильяр вынюхивает слабые паразапахи магии на улице.
– Ну, жалко птичку, – сказала она.
– Именно. Сомневаюсь, что мы его еще увидим. Или Билли.
– Если только Билли и не есть наш преступник. – Они задумались. – Слышал, что этим утром травил Варди?
– Где  он вообще? – спросил Бэрон. – Чем занят?
Коллингсвуд пожала плечами:
– Хз. Говорил что-то про изучение религиозной жизни Адлера.
– А она у него была?
– Я хз, начальник. Не я же изучаю. Но то, что он утром-то говорил, ты слышал? Про кракенистов?
Конечно, уже пошли слухи обо всех аспектах кражи, убийства, загадки. Никому не затушить распространяющийся пожар слухов. Работа Бэрона и Коллингсвуд заключалась в том, чтобы их слушать. Теологические стукачи Варди доложили ему – а он доложил коллегам, – что на улицах шептались об опале высокоуровневых адептов тевтической церкви.
А также все чаще роптали об апокалипсисе.
Как раз сейчас был идеальный рынок для продавцов реликвий. Кто-то сомневается, что религия и организованная преступность ходят рука об руку? Как спрашивали епископы одного тайного католического ордена, когда перед ними вставали вопросы бизнес-этики, неужели мученическая смерть святого Кальви ничему  нас не научила?
– Ну мы, значит, по-прежнему думаем, что это по-любому какие-то богодрочеры? – спросила Коллингсвуд. Шмыгнула носом. – Кракенисты или кто там еще? Или это просто какие-то сраные воры?
– Теряюсь в догадках, – ответил Бэрон. – А теряться в фактах, пожалуй, значительно лучше.
– У всех моих стукачей по-прежнему глухо, – сказала Коллингсвуд. Снова шмыгнула носом.
– Ого, – сказал Бэрон. – У тебя… Вот. – Он протянул платок. У нее носом шла кровь.
– Ах ты мелкий гондон долбаный, – сказала Коллингсвуд. Зажала переносицу. – Ах ты сучечка.
– Господи, Кэт, ты в порядке? Что это?
– Просто перенапряглась, босс.
– Напряглась? В такой-то славный денек? – Она пронзила его взглядом. – Что за муха тебя укусила?
– Да ничего. Ничего такого. Просто… – Она подняла руки. – Все сразу. Сраная Панда.
К такому названию для конца всего сущего Коллингсвуд и Бэрон пришли после бессвязной цепочки ленивых шуток. Для конца, к которому готовила даже самая пунктирно апокалипсическая вера. От его магической вони Коллингсвуд, мастер фишек, была как на иголках: зубы ныли, на месте не сиделось, душа не на месте. Она постоянно говорила об этом устрашающем грядущем чем-бы-то-ни-было, пока Бэрон не предложил придумать сокращение. Началось с Большого Злого Волка, что быстро сменилось на Таксу, а в итоге – на Панду. Только лучше от этого прозвища Коллингсвуд не стало.
– Что бы это ни было, оно связано с гребаным кальмаром, – сказала она. – Если б только знать, кто забрал паршивца…
– Мы знаем главных подозреваемых. По крайней мере, если об этом спросят в офисе.
Верующие могли бы немало выложить за труп бога. ОПФС расставила сети и вылавливала  – хе-хе – хоть слово о тайной Церкви Бога-Кракена. Но исчезновение могло оказаться и более мирским – пусть даже фишечным и противоестественным – преступлением. А это бы все усложнило.
Бюрократический передел территорий. ОПФС – единственные офицеры в столичной полиции, кого не назвать некомпетентными бестолочами в делах с мистической фишечной чепухой. Именно они являлись государственными ведьмами и молотами ведьм. Но их полномочия оставались причудой истории. В полиции Великобритании не было никаких отделов волшебства. Никакого SO21 для преступлений с применением магии. Никакого тебе летучего отряда. Только один ОПФС, и то технически они работали не с силами лей-линий, чарами, призванными сущностями и т. д. – они были конкретно отделом сект .
На практике, конечно, отдел и комплектовался связанными с этим сомнительными талантами, и надзирал за ними. Компьютеры ОПФС были загружены ПО и ОС – потусторонним обеспечением и оккультными системами («Джис 2.0», «АйЖрец»). Но подразделение было обязано поддерживать видимость, описывая свою работу в категориях религиозных преступлений. Приходилось стараться и подчеркивать – если бы они пришли к выводу, что за исчезновением архитевтиса правда  стоит мировая аномальная преступность, – все связи с лондонскими ересиархами. Иначе бы они вышли из юрисдикции. Без сектантских междоусобиц в основе дела о спертом спруте его бы просто передали какому-нибудь грубому и неотесанному отделу – тяжких преступлений, организованной преступности. Кражи антиквариата.
– Убереги нас бог, – сказала Коллингсвуд. – Главное, чтоб не в банке.
– Чисто гипотетически, – сказал Бэрон. – Между нами. Если это правда  уголовка, а не боголюбы, то ты знаешь, кто наш главный подозреваемый.
– Та-сука-ту, – сказала Коллингсвуд.
Зазвонил телефон Бэрона.
– Да? – сказал он в трубку. Прислушался и остановился на улице. Побледнел, побледнел сильней, напоследок как будто постарел.
– Что? – спросила Коллингсвуд. – Что, босс?
– Ладно, – сказал он. – Сейчас будем. – Он захлопнул телефон. – Госс и Сабби. Кажется, они обнаружили, что Андерс нам их сдал. Кто-то… Ох, ну к черту. Сама увидишь.

24

Когда Билли проснулся, он понял, что его сны были не более чем обычными ошметками смыслов, сляпанными вместе.
Почему бы гигантским спрутам не быть богами нашего мира? А какой зверь лучше? Не так уж сложно представить, как эти щупальца смыкаются вокруг планеты, ну?
Он знал, что теперь он на войне. Билли в нее влез. Это больше не его город – это поле боя. Он дергался из-за внезапных звуков. Он был партизаном за плечами Дейна. Дейну нужен его бог, Билли – свобода и месть. Что бы ни говорил Дейн, Билли нужна была месть за Леона и за утрату смысла в жизни, и война с Тату давала на это хотя бы крохотный шанс. Правильно?
Замаскировались они просто. Билли волосы пригладил, Дейн – взлохматил. Дейн – в спортивном костюме; Билли ударился в абсурд с одеждой, украденной у воображаемого студента. Он моргал, как беглец – которым и являлся, – следил, как спешат лондонцы. Пару секунд Дейн вскрывал новую машину.
– У тебя какой-то волшебный ключ? – спросил Билли.
– Не подкалывай, – сказал Дейн. Он пользовался просто какой-то техникой угонщиков и ловкостью рук. Билли оглядел салон машины – книжка с бумажной обложкой, пустые бутылки из-под воды, разбросанные бумажки. Он надеялся с безнадежной нервозностью, что этот угон не повредит тому, кто бы ему понравился , – кому-нибудь хорошему . Никчемная увертка.
– Итак… – сказал Билли. Ну вот он и на фронте. – Какой план? Идем на «вы», да?
– Охота, – сказал Дейн. – Надо проверить зацепки. Но это как бы опасно. Я… Теперь, раз я дезертир, нам с тобой нужна помощь. Это неправда, будто у нас совсем нет союзников. Я кое-кого знаю. Мы едем в ББ.
– Куда?
– В Британскую библиотеку.
– Что?  Я думал, ты не хотел светиться.
– Да. Знаю. Не самое лучшее место для нас.
– И зачем тогда…
– Потому что надо найти бога! – сорвался Дейн. – Ясно? И потому, что нам нужна помощь. Это риск, да, но в основном это территория новичков. Те, кто знает, чего хочет, туда не ходят.
Там было волшебство, объяснил он, но строго начального уровня. Серьезный размах ищут в других местах. Безлюдный бассейн в Пэкхеме; башня «Гомон-стейт» в Килберне – уже не кинотеатр и не зал для бинго. В мясном холодильнике стейк-хауса «Ангус» у Шефтсбери-авеню имелись такие мощные тексты, что они менялись местами, стоило библиотекарям отвернуться, и нашептывали ложь, которую хотели подсунуть читателю.
– Закрой рот, раскрой глаза, смотри и учись, не забывай об уважении, – сказал Дейн. – И не забывай, что на нас охотятся, так что, если увидишь что угодно , говори мне. Не высовывайся. Будь готов бежать.
Прошел дождь, грибной. Когда идет дождь, процитировал Дейн дедушку, это кракен стряхивает воду с щупалец. Когда дует ветер – это дыхание его сифона. Солнце, сказал Дейн, – проблеск биофосфора в шкуре кракена.
– Я все думаю о Леоне, – сказал Билли. – Мне надо… Я должен сообщить его семье. Или Мардж. Она должна знать… – Было слишком тяжело формулировать свои чувства, и ему пришлось замолчать.
– Ты никому ничего не скажешь, – ответил Дейн. – Ты ни с кем ни о чем не говоришь. Ты в подполье.
Город как будто колебался. Как шар для боулинга на холме, налившийся потенциальной энергией. Билли вспомнил, как по-змеиному раскрылась челюсть Госса, хруст костей и рот, отвесно преобразовавшийся в дверь. Дейн проехал мимо маленькой галереи и химчистки, блошиных развалов хлама, изобилия безделушек, – городской сусальности.

Перед Британской библиотекой на большом дворе собралась толпа. Студенты и другие читатели – с ноутбуками под мышками, в модных строгих очках и шерстяных шарфах. Они глазели и хохотали.
Таращились они на стаю кошек, расхаживающих сложной кадрилью, вальяжно, но целеустремленно. Четыре были черными, одна – черепаховой. Всё кружили и кружили. Не разбегались и не цапались. С благородным видом описывали свои траектории.
На безопасном расстоянии, но все же пугающе близко, были три голубя. Они ковыляли по собственному кругу. Маршруты двух групп животных чуть ли не пересекались.
– Вы можете поверить? – сказала одна девушка. Она улыбнулась Билли в его шутовской одежде. – Видели когда-нибудь такое приличное поведение? Обожаю кошек.
Большинство студентов, посмотрев с улыбкой минуту-две, проходили мимо кошек в библиотеку. Впрочем, в толпе находились очень редкие люди, наблюдавшие не с юмором, а с ужасом. Никто из этих мужчин и женщин не входил. Они не пересекали проторенные линии. Хотя было рано и они только подошли, они удалялись, как только видели это маленькое сборище.
– Что происходит? – спросил Билли. Дейн направился в центр двора, где замерла гигантская фигура. Дейну было неуютно на виду. Он постоянно озирался, вел Билли с пристыженной агрессивностью к шестиметровой статуе Ньютона. Рукотворный ученый сгорбился, изучая землю и отмеряя циркулем расстояние. Здесь как будто налицо было огромное недопонимание: блейковское пасмурное и экстатичное ворчание о близорукости скульптор Паолоцци передал величественным и самодержавным.
У статуи стоял широкоплечий мужчина в дутой куртке, шерстяной шапке и очках. У него была целлофановая сумка. Он как будто что-то бормотал себе под нос.
– Дейн, – сказал кто-то. Билли обернулся, но в пределах слышимости никого не оказалось. Человек в шапке настороженно помахал Дейну. Его сумка была набита тиражом левацкой газеты.
– Мартин, – сказал Дейн. – Вати, – он кивнул человеку – и статуе. – Вати, мне нужна твоя помощь…
– Заткнись, – произнес голос. Дейн отступил в очевидном шоке. – С тобой я еще поговорю, будь добр подождать долбаную минуту.
Говорил голос шепотом, с уникальным акцентом. Что-то среднее между лондонским и чем-то причудливым и неопределимым. Металлический шепот. Билли понял, что это говорила статуя.
– Э-э, о, кей, – сказал человек с газетами. – У тебя дела, я тогда пошел. Увидимся в среду.
– Договорились, – сказала статуя. Ее губы не двигались. Вообще не двигались – это же статуя, – но шепот исходил из ее рта размером с бочку. – Передавай ей привет.
– Ладно, – сказал мужчина. – До скорого. Удачи. Солидарность с этой компанией, – он бросил взгляд на кошек. Кивнул на прощание Дейну, и Билли заодно. Оставил газету у ног Исаака Ньютона.
Дейн и Билли встали плечом к плечу. Статуя оставалась на месте.
– Ты пришел ко мне? – сказала она. – Ко мне?  Да ты вконец охренел, Дейн!
Дейн покачал головой. Сказал тихо:
– Ох, блин. Ты слышал…
– Я думал, это какая-то ошибка, – произнес голос. – Мне рассказали – и я такой: нет, это невозможно, Дейн бы так не поступил. Ни за что. Отправил к тебе пару наблюдателей, чтобы очистить твое имя . Понимаешь? Сколько я тебя знаю, Дейн? Поверить не могу.
– Вати, – сказал Дейн умоляющим голосом. Билли никогда не видел его таким. Даже в спорах с тевтексом – своим Папой Римским – он был угрюм. Теперь он лебезил. – Прошу, Вати, ты должен мне поверить. У меня не было выбора. Пожалуйста, выслушай меня.
– И что такого ты можешь мне сказать? – спросил Ньютон.
– Вати, прошу. Я не говорю, что поступил правильно, но уж выслушать ты меня можешь. Выслушаешь? Большего не прошу.
Билли переводил взгляд с ссутулившегося металлического человека на культиста-кракениста.
– Знаешь кафе «Дэйви»?» – спросила статуя. – Увидимся там через минуту. И если спросишь меня, то только для того, чтобы попрощаться, Дейн. Дейн, я просто поверить не могу. Поверить не могу, что ты штрейкбрехер.
Что-то бесшумно пропало. Билли моргнул.
– Это что было? – спросил он. – С кем ты разговаривал?
– Со старым другом, – тяжело сказал Дейн. – Который злится по праву. По праву. Сраная белка. Какой же я дурак! У меня не было времени, у меня не было права на риск. Я торопился. – Он посмотрел на Билли: – Это все ты виноват, блин. Нет, ладно, я тебя не виню. Ты же не знал. – Он вздохнул: – Это глава комитета… – Он показал на статую, теперь пустую. Билли сам не знал откуда, но он это знал. – В смысле, это был глава комитета. Представитель профсоюза.
К библиотеке подходили читатели, видели группки животных, смеялись и шли дальше или – с таким видом, будто что-то поняли, – колебались и уходили. Их останавливало присутствие кружащих существ.
– Сам видишь, что творится, – сказал Дейн. С несчастным видом провел руками по голове. – Это  – пикет, а у меня  – проблемы.
– Пикет? Из кошек и птиц?
Дейн кивнул:
– Фамильяры бастуют.

25

С одиннадцатой династии – зари Среднего царства, – за многие века до рождения богочеловека Христа зажиточные обитатели Нила всеми силами желали сохранить после смерти свой образ жизни.
Разве в загробном мире нет пажитей? Разве урожай ночных краев, фермы каждого часа ночи не требуют ухода и жатвы? Разве нет там домохозяйств и сопряженной с этим работы? Как облеченный властью человек, ни разу не возделывавший собственную землю при жизни, может опуститься до этого в смерти?
В гробницах возле мумифицированных хозяев помещали ушебти. Они возьмут это на себя.
Для этого их создали. Придумали для конкретных задач. Маленькие фигурки из глины или воска, камня, бронзы, грубого стекла или глазированного керамического фаянса, припорошенного оксидом. Сделанные сперва по подобию своих хозяев в виде маленьких мертвецов в похоронных бинтах, а позже – без этого лукавого притворства, с вырезанными или вылепленными теслом, мотыгой и корзиной в руках: неотделимые орудия как часть их минеральных рабских тел.
Столетиями сонмы статуэток росли в числе, пока их не стало по одной на каждый день в году. Слуги, работники богатых мертвецов, созданные для работы, для выполнения всего необходимого в этом посмертном режиме производства, для труда на полях ради блаженных покойников.
На каждой при создании высекали шестую главу Книги мертвых. «О, ушебти, предназначенный мне, – гласила их кожа. – Если меня призовут или мне повелят выполнить любую работу, которую следует выполнять в загробном мире, удали всякие препятствия на пути, трудись, вспахивай поля, наполняй каналы водой, перетаскивай песок с востока на запад. «Вот я, – скажешь ты. – Я все сделаю».
Их предназначение было начертано на теле. «Вот я. Я все сделаю».

Неизвестно, что за той мембраной, мениском смерти. То, что видно отсюда, – искажено, преломлено. Все, что нам дано, – ненадежные проблески; они да слухи. Кривотолки. Сплетни мертвецов: реверберацию этих сплетен на поверхностном натяжении смерти и слышат лучшие медиумы. Это как прислушиваться под дверью туалета к секретам пошепту. Это грубый и приглушенный шелест.
Мы заключаем, догадываемся или мним, будто слышали и поняли, что в том месте есть труд. Туда, в Нетер-Керт, мерцающие и взвешенные мертвецы царства приходили, приученные верить причем так сильно, что жизнь после смерти превращалась в нечто вроде холодного нестабильного подражания их собственной величественной эсхатологии. Имитация ярких картин – в камне, электричестве и похлебке. (Какая функция этого посмертья сгустилась и возомнила себя Анубисом? Какая – Амат, пожирательницей душ?)
Веками ушебти выполняли то, что им поручалось. «Вот я», – говорили они мрачным молчанием и жали урожай, и убирали его, и направляли не-воду смерти в каналы, переносили воспоминание о песке. Созданные, чтобы делать, безмозглые вещи-слуги подчинялись мертвым хозяевам.
И наконец один ушебти замер у аналога речного берега и остановился. Бросил мешок с теневым урожаем, и взялся с орудиями, с которыми был сотворен, за собственную глиняную кожу. Стер священный текст, который был создан носить.
«Вот я, – прокричал он тем, что считалось там за голос. – Я не буду  этого делать».

– Он назвал себя Вати, – сказал Дейн. – «Бунтарь». Его создали в Сет-Маат-хер-именти-Уасет. – Он аккуратно произнес это странное название. – Теперь это Дейр эль-Медина. В двадцать девятый год Рамзеса Третьего.
Они сидели в новой машине. Было что-то будоражащее в новой атрибутике, которую они перевозили с каждым угоном: разные игрушки, книжки, бумажки, брошенный мусор на заднем сиденье.
– Царским зодчим гробницы не платили много дней, – сказал Дейн. – Они отложили свои инструменты. Около 1100 года до нашей эры. Первые забастовщики. По-моему, один из этих зодчих его и сделал. Ушебти.
Вырезанный бунтарем, чей ресентимент тек по пальцам и долоту и определял натуру ушебти? Высеченный эмоциями создателя?
– Не, – сказал Дейн. – По-моему, они наблюдали  друг за другом. Либо Вати, либо его создатель учились на примере.

Самонареченный Вати возглавил первую забастовку в загробной жизни. Та разрослась. Первый бунт ушебти, восстание созданных.
Переворот в Нетер-Керте. Смертельное сражение ручных и рукотворных слуг – раскол между бунтарями и испуганными, все еще покорными армиями верных рабов. Они бились и разбивали друг друга на полях духа. Все в смятении от мятежа, непривыкшие к эмоциям, накопившимся по какой-то случайности, ошеломленные способностью выбирать, кому присягать. Мертвецы же наблюдали в страхе, сгрудившись в пепельном тростнике у реки смерти. Примчались из своих часов боги-надзиратели, чтобы призвать к порядку, ужаснувшись хаосом на промозглых сельскохозяйственных угодьях.
Жестокая война человеческого духа и квазидуш, созданных из гнева. Ушебти убивали ушебти, убивали уже мертвых в еретическом акте метаубийства, отправляя испуганные души в дальнейшую загробную жизнь, о которой по сей день ничего не известно.
Поля усеялись трупами душ. Ушебти сотнями гибли пред богами, но и сами убивали богов. Грубые лица товарищей, которые никто не заботился вырезать с точностью, корчили новые выражения на данных им нечетких изображениях и с топорами, плугами и гребаными  корзинами, нести которые им было уготовано, роем захлестывали шакалоголовые гороподобные тела, что завывали и пожирали их, что дрогнули под нашим натиском, что падали под нашим идиотским оружием и умирали. 
Вати и его товарищи победили. Можно не сомневаться, что это означало перемены.
Последующие поколения высокородных египетских мертвецов наверняка ждал шок. Очнуться в странной затуманенной преисподней при таком скандальном бесчинстве. Ритуалы посмертной иерархии, которым набожно подвергали их тела, оказывались устаревшими – низвергнутым фарсом. Их и созданную для них артель работников-статуй-душ встречали непочтительные представители новой страны ушебти. Фигурки на месте вербовались в полис страны теней. Покойникам же говорили: «Кто не работает – тот не ест».

Уходят века и социальные системы, и переселение в эту загробную страну замедляется и прекращается, и – один за другим, безропотно – ушебти и те человеческие души, что нашли покой в неотесанной демократии среди сумеречных полей ушебти-фермеров, поблекли, ушли, вышли, изошли, скончались и кончились; отбыли и разбыли. Не о чем печалиться. Такова история, вот и все.
Вати это не устраивало.
«Вот я. Я не буду этого делать».
В конце концов он тоже ушел, но не в какие-нибудь свет или тьму или за их пределы, а поперек – через границы между мирами вер.
Эпичный путь, это таинственное странствие через чужеземные загробные жизни. Всегда к источнику реки или началу дороги. Плыл вверх  по Муримурии, поднимался  по пещерам Нараки и тени Йоми, пересекал реки Туони и Стикс – с противоположного берега , к ужасу паромщиков: через калейдоскопический трепет стран, минуя психопомпов всех традиций, которым приходилось остановить своих подопечных мертвецов и прошептать Вати: «Тебе в другую сторону».
Северяне в медвежьих шкурах, женщины в сари и кимоно, похоронных нарядах, наемники в бронзовой броне с убившими их топорами, что качались в лжеплоти окровавленными и вежливо игнорируемыми, словно гигантские папилломы, – все поражались восхождению воинственной нечеловеческой тени-статуи, поражались этому обратному путнику, о котором ни хрена  не было сказано во всех кипах ахинеи их конкретного пантеона о том, что ждет умерших; все откровенно глазели на пришельца и ушельца, на этого заплутавшего бойца мифоклассовой войны, или поглядывали из-под бровей и представлялись – вежливо или нет, в зависимости от культурных норм, которые, как им еще предстояло узнать, существуют только для живых.
Бунтарь Вати не отвечал. Продолжал путь вверх по нижним землям. Это путь долгий, какую смерть ни возьми. Иногда ретроэсхатонавт Вати смотрел на подошедших и, услышав имя или увидев запомнившийся лик, говорил, к удивлению новоумерших: «О, много миль назад я встречал твоего отца (или кого угодно)», – и вот уже поколения мертвецов рассказывали сказки о неправильном страннике, бредущем по одинаковому раю, и спорили о том, что это за прорицатель или кто он такой, и считали большой удачей встретиться с ним в своем последнем пути. Вати стал преданием, переходившим от давних покойников к недавним. Пока – пока! – он не вышел через двери Аннуна, или жемчужные врата, или перевал Миктлана (он не обратил внимания) – сюда. Где есть воздух, где живут живые.
Здесь, где ему предстояло больше чем путешествие, Вати огляделся и увидел знакомые отношения.
В соматической ностальгии по своему первому воплощению он входил в тела статуй. Он видел, как отдаются и принимаются приказы, и в нем снова разгорелось пламя. Столько нужно сделать, столько нужно исправить. Вати искал тех, кем раньше был сам. Сконструированных, зачарованных, призванных магией делать то, что велят люди. Он стал их организатором.
Начал он с самых вопиющих случаев: заколдованные рабы; метлы, принужденные носить ведра с водой; глиняные люди, созданные, чтобы сражаться и умирать; маленькие фигурки, сделанные из крови и лишенные выбора в поступках. Вати разжигал восстания. Убеждал рожденных фишками помощников и слуг поднять голову, затвердить себе, что их суть определяют не создатели, талисманы или магические каракули под языками, требовать возмещения, платы, свободы.
Это целое искусство. Он наблюдал за предводителями крестьянских бунтов и монахами-коммунарами, разрушителями станков и чартистами и учился их методам. Восстание не всегда к месту. Хотя Вати сохранил к нему тепло, он оставался прагматиком и знал, когда момент требовал реформ.
Вати организовал големов, гомункулов, роботических созданий, которых алхимики претворили в жизнь и превратили в рабов. Мандрагору, что рождалась и сплачивалась под виселицей и что считалась не более чем расходным сорняком. Фантомных рикш с таинственными и жалкими часами работы и платой. Этих искусственных существ считали говорящими инструментами, а их разум – раздражающим следствием магического шума, причем считали маленькие смертные демиурги, кто мнил власть естественным побочным эффектом знания или сотворения.
Вати проповедовал среди попранных фамильяров. Старое droit de prestidigitateur  – отрава. С помощью гнева Вати и чудес самоорганизации требовались и часто достигались quid pro quo. Минимальное вознаграждение в виде энергии, монеты, доброты или чего угодно. Маги – потрясенные беспрецедентными бунтами – соглашались.
На последнем издыхании века пришел новый тред-юнионизм, захватил и изменил Лондон – и вдохновил Вати на его незримой стороне города. В куклах и фигурных кружках он учился и сотрудничал с Тиллетом, Манном и мисс Элеонорой Маркс. С жаром, нашедшим сильный отклик в странных частях города, в его скрытых слоях, Вати объявил об учреждении ПВП – Профсоюза волшебных помощников.

26

– Короче, Вати на тебя обиделся.
– У них забастовка, – сказал Дейн. – Полное прекращение работы фишек. Вот почему они пикетируют места с плохими условиями.
– И в ББ условия плохие?
Дейн кивнул.
– Ты просто не поверишь.
– Что случилось?
– Начиналось с малого, – сказал Дейн. – Как всегда и бывает. Что-то там из-за часов работы, которые назначил какой-то волхв для своих воронов. Сперва не кажется, что из этого что-то получится, но потом он упирается рогом, так что роботы из профсоюза на тарном заводе устраивают забастовку солидарности – несколько лет назад они обрели разум с помощью волшебной смазки, – и вот не успеешь глазом моргнуть… – Он ударил по приборной доске. – Весь город на улицах. Первая крупная заваруха со времен Тэтчер. А что может еще больше напрячь фишечников? Весь ПВП, как один, бросает работу, всё жестко. И тут у меня крайний случай. Я знал, что за тобой наблюдают. Я знал  и должен  был тебя найти, потому что не понимал, каким боком ты замешан в деле с богом. С украденным кракеном. Я даже не знал, за кого ты играешь, не знал, замешан ли ты, или какой у тебя план, или что. Но я знал, что ты в этом по уши. И не мог присматривать за тобой круглые сутки, так что сорганизовал краткосрочную связь с тем мелким поганцем.
– Белкой?
– Фамильяром, – Дейн поморщился. – Вот тебе и штрейкбрехерство. И это дошло до Вати. Я не виню, что он бесится. Если уж не можешь верить друзьям – сам понимаешь. И без того в ходу подлые приемы. Люди пострадали. Кого-то убили. Журналиста, который об этом писал. Никто не знает точно, связано это или нет, но, естественно , связано. Понимаешь? Вот Вати и психует. Нам надо помириться. Он нужен на нашей стороне. Нам не захочется  оказаться в черном списке всех разъяренных пэвэпэшников в Лондоне.
Билли посмотрел на него:
– Но это еще не все. – Он снял и опять надел очки.
– Нет, не все, – ответил Дейн. – Я не скэб. У меня просто не было времени… – Он опустил плечи. – Ну ладно. Это не все. Я боялся, что если пойду и попрошу разрешение, то профсоюз не даст «добро». Скажут, что это недостаточно серьезно. А мне это было нужно кровь из носу. Я не мог обойтись без чужих глаз, без того, кто умеет быстро перемещаться. И ты радуйся, что я это сделал и тебя не забрали в мастерскую Тату. А засада в том, что я вообще  не пользуюсь фамильярами. – Он долго качал головой. – Не свезло. Не свезло так не свезло. И как же все не вовремя.

Вати переместился в Элдрич короткими скачками, от памятника к памятнику, от статуи к статуэтке – по моменту сознания в каждой. Достаточно, чтобы успеть выглянуть из каменных глаз всадника в парке; деревянных глаз Иисуса перед церковью; пластмассовых глаз выброшенного манекена; сориентироваться, прощупать пределы прыжка – несколько десятков метров, – быстро оценить каждую потенциальную фигуру в охвате, выбрать самую подходящую по разным критериям, перенести мыслительный центр в следующую рукотворную голову.
Он встретился с Дейном и Билли в кафе на задних улочках рядом с Холборном, где рядом со столиком многие годы поднимал пальцы в виде «О», обозначая вкусную еду, гипсовый манекен толстого повара, и потому там Вати мог статуироваться достаточно близко для разговора – если Дейн и Билли потерпят холод, ежась над кофе. Они нахохлились от температуры и возможности попасться на глаза. Дейн постоянно озирался.
– Как я уже сказал, Дейн, надеюсь, это стоит того, – сказал шеф-Вати неподвижной раскрытой улыбкой. Акцент остался – кокни плюс Новое царство? – но голос теперь был задушенным и каким-то затрудненным.
– Вати, это Билли, – сказал Дейн. Билли поздоровался со статуей. Поздоровался и скрыл свой трепет. – В нем все дело. – Дейн прочистил горло. – Ты же это чувствуешь, Вати? Небо, воздух, вся херня. История сбоит. Что-то грядет. Вот в чем дело. Уверен, ты чувствуешь. Между статуями.
Тишина.
– Возможно, – сказал Вати. Что там Вати чувствовал? – спрашивал себя Билли. Порыв? Сдвиг? Что-то зловещее в межскульптурном пространстве? – Возможно.
– Ну ладно. Хорошо. Слышал… что кракена украли?
– Конечно слышал. Ангелы об этом не затыкаются. Я даже ходил в музей, – сказал Вати. Там нет недостатка в телах для вселения. Вати мог носиться по залам в вихре сущностей, скользить, сменять животное на каменное животное. – В коридорах кричит филакс. Он уже на улицах, знаешь ли. Что-то ищет, идет по следу. Его слышно по ночам.
– Он о чем это? – спросил Билли.
– Ангелы памяти, – сказал Дейн.
– Что такое?.. – начал Билли и замолчал, когда Дейн покачал головой. «Ладно, – подумал он, – мы еще к этому вернемся».
– Какой-то дурдом, – сказал Вати.
– Так и есть, – сказал Дейн. – Нам надо найти кракена, Вати. Никто не знает, кто его захватил. Я думал на Тату, но потом… Тату захватил Билли. Хотел прикончить. И по его словам… Большинство думает, что это сделали мы . – Он помолчал. – Церковь. Но нет. Церковь его даже не ищет. Как только кракен пропал, что-то стало подниматься с глубины.
– Поговорим о штрейкбрехерстве, Дейн, – сказал Вати. – Мне что, пожаловаться твоему тевтексу?
– Нет! – вскрикнул Дейн. Люди оглянулись. Он соскользнул на стуле ниже, снова заговорил тише: – Нельзя. Нельзя ему говорить, где я. Я ушел, Вати. – Он посмотрел в неподвижное лицо статуи. – В изгнание.
Гипс повара, не изменившись, выразил шок.
– О боги, Дейн, – сказал наконец Вати. – Я что-то слышал, кто-то что-то говорил, но я думал, все переврали…
– Они ничего не хотят делать, – сказал Дейн. – Ничего. Мне нужна была помощь, Вати, и быстро. Билли хотели убить. А похититель делает с кракеном то, отчего пошла вся эта пакость. С этого все и началось. Это единственная причина , почему я сделал то, что сделал. Ты же меня знаешь. Я готов на все, чтобы это загладить. В общем, я пытаюсь сказать «прости».

Дейн рассказал Вати все.
– Мало того, что эти его выловили и посадили в аквариум. – Билли шокировало, с каким гневом Дейн вдруг на него уставился так внезапно. Что-то новенькое. «А мне казалось, вам нравится аквариум, – думал он. – Тевтекс же говорил…» – Но со времен пропажи стало еще хуже. Надо его найти. Билли что-то знает. Мне нужно было его вывести. Вати, против нас Госс и Сабби.
Долгое молчание.
– Это я слышал, – сказала статуя. – Кто-то говорил, что он вернулся. Но я не знал, правда ли это.
– Госс и Сабби вернулись, – ответил Дейн. – И работают на Тату. Они на марше. Они делают свое дело. Они вели Билли в мастерскую.
– Кто он? Кто ты? – спросил Вати у Билли. – Почему тебя ищут?
– Я никто, – сказал Билли. Представил со стороны, как он говорит с пластмассовым или гипсовым пиццайолой. Чуть не улыбнулся.
– Это он консервировал кракена, – сказал Дейн. – Отправил под стекло.
– Я никто, – сказал Билли. – Всего пару дней назад я… – Да уж, с чего тут вообще начать.
– Ему нравится говорить, что он никто, – сказал Дейн. – Тату, Госс и Сабби так не думают. Он что-то знает.
Несколько секунд было тихо. Билли игрался с чашкой.
– Но белка? – спросил Вати. Дейн уставился в застывшее восторженное лицо шефа, рискнул и фыркнул от смеха.
– Бро, я был в отчаянии, – сказал он.
– Ну ты чего, не мог, не знаю, найти гадюку, галку там?
– Я искал на неполный день, – ответил Дейн. – Все лучшие фамильяры – в профсоюзе, особого выбора не осталось. Ты должен гордиться собой. Вы стоите стеной. Пришлось обратиться к отребью.
– Ты думал, я не узнаю?
– Прости. Я был в отчаянии. Зря я это. Надо было спросить.
– Да, надо было, – сказал Вати. Дейн выдохнул. – На первый раз прощаю. И то только потому, что я тебя уже сколько знаю. – Дейн кивнул. – Почему ты пришел ко мне? – спросил Вати. – Не извиняться же?
– Не только, – сказал Дейн.
– Вот наглый паршивец, – сказал Вати. – Сейчас будешь просить о помощи. – Он было рассмеялся, но Дейн перебил:
– Да, – сказал он без юмора. – Знаешь что? Да. И за это извиняться не стану. Мне правда нужна твоя помощь. Нам. И я не только про себя с Билли, я про всех. Если мы не найдем бога, тогда то, что грядет, явится сюда. Кто-то делает с кракеном то, чего реально делать не стоит.
– Мы бастуем , Дейн, – сказал Вати. – От меня-то ты что хочешь?
– Я понимаю, – сказал Дейн. – Но и ты пойми. Что бы это ни было… Если мы это не остановим, то уже не важно, выиграешь ты забастовку или нет. Я не говорю – бросай все. У меня язык не повернется такое сказать. Я говорю, что ты не можешь себе позволить это проигнорировать. Нужно найти бога. Мы не единственные, кто его ищет. Чем дольше он где-то там, тем больше и больше он значит , а следовательно, тем он сильнее и сильнее. И ищет его все больше и больше людей. Представь, если он достанется Тату.
Достанется труп, спрут, нарождающийся божонок, путешественник снизу вверх.
– Какой у тебя план? – спросил Вати. Дейн достал список.
– Я прикинул, и это все люди в Лондоне, кто мог телепортировать что-то такое крупное, как кракен. Мы можем отследить, кто его вынес.
– Подними, – сказал Вати. Дейн, убедившись, что никто не смотрит, поднял список перед глазами статуи. – Тут сколько… двадцать человек? – спросил Вати.
– Двадцать три.
– Это надолго. – Дейн промолчал. – Есть копия? Погоди.
Порыв – ощутимый уход. Дейн улыбнулся. Через минуту на руку Билли спорхнул воробей. Он вздрогнул. Птичка не сдвинулась даже от резкого движения. Она смерила его с Дейном взглядом с головы до ног.
– Ну вот, давай список ей, – сказал Вати, снова в статуе. – Она не твой фамильяр, понял? Даже не временно. Она мой  друг, и она делает мне  одолжение. Посмотрим, что сможем разузнать.

27

Начальник сочувствовал, но не мог ждать вечно. Мардж пришлось вернуться на работу.
Мать Леона сказала, что приедет в Лондон. Они с Мардж ни разу не встречались и даже не разговаривали до неловкого телефонного звонка, когда Мардж сообщила ей о пропаже Леона. Женщина, очевидно, не знала и не желала знать подробности жизни Леона. Она поблагодарила Мардж за то, что «та держит ее в курсе».
– Не уверена, что это поможет, – сказала она, когда Мардж предложила объединить усилия, чтобы узнать, что произошло.
– Мне кажется, полиция не… – начала Мардж. – В смысле, уверена, они делают, что могут, но, сами понимаете, они загружены, а нам может прийти в голову то, что не придет им. Мы можем продолжать искать, понимаете? – Мать сказала, что свяжется с Мардж, если что-нибудь узнает, но они обе в этом очень сомневались. Так что Мардж не упомянула о последнем сообщении Леона.
Сказав «я тоже дам вам знать, если что-нибудь узнаю», Мардж резко осознала, что дает обещание не столько этой женщине, сколько себе, Вселенной, Леону, чему-то: не сдаваться, не прекращать. Мардж прошла через гнев, панику, смирение, печаль. Иногда – а как иначе? – она пробовала на вкус мысль, что очень в нем ошибалась, что Леон просто бросил ее и заодно свою бывшую жизнь. Может, он участвовал в какой-то неудачной афере, сошел с ума, загнан на какое-нибудь Корнуоллское побережье или в Данди, уже не тот, кем был. Эти мысли не приживались.
Она послала матери Леона копии ключей от его квартиры, но сперва сделала еще копии себе. Пробиралась туда и обходила комнату за комнатой, будто могла впитать какие-нибудь подсказки. Какое-то время каждая комната казалась такой, как она запомнила, вплоть даже до бардака. Однажды она пришла – а от квартиры осталась одна оболочка: семья забрала вещи Леона.
Полицейские, с которыми Мардж общалась – с которыми могла  общаться, – по-прежнему намекали, что опасаться нечего или – по прошествии времени – что поделать они могут мало. Чего бы Мардж хотелось, так это пообщаться с другими, странными визитерами-полицейскими. Неоднократные звонки в Скотланд-Ярд не подтвердили, что они вообще существуют. Из Бэронов, телефоны которых ей дали, никто не оказался тем самым. А Коллингсвуд у них не было вообще.
Те ли они, за кого себя выдавали? Или банда злоумышленников, преследующих Леона за какое-то прегрешение? Не от них ли он скрывается?
В первый день на работе коллеги встретили сочувствием. Бумажная работа ей перепала простая и неважная, и хотя робкие приветствия сотрудников действовали на нервы, они все же ее трогали, и Мардж с этим свыклась. Домой она вернулась в том же настроении, которое стало ее настроением по умолчанию с самого исчезновения Леона.
Что-то ее тревожило. Какая-то нотка вечернего гула города – рокот машин, крики детей, поющие полифонические клочки рингтонов. Повторяющийся шепот, все громче, пока его уже невозможно было ни с чем спутать: кто-то называл ее имя.
– Маргиналия.
Не успела она достать ключи, как появились мужчина и мальчик, молча. Встали по бокам от ее входной двери, прислонившись плечами к кирпичам, лицом друг к другу, зажав Мардж между собой. Маленький глазастый мальчик в костюме; более потрепанный и помятый мужчина. Мужчина заговорил:
– Марджори, Марджори, катастрофа, продюсеры рвут волосы – альбом никому не зашел. Срочно в студию, надо пересводить.
– Простите, – сказала она. – Я не… – Она отступила. Ни мальчик, ни мужчина ее не трогали, но двигались с ней – в идеальном синхроне друг с другом и с ней, – так что она оставалась в щипцах. – Что вы, что вы?.. – говорила она.
– Мы особенно надеялись, что ты уговоришь снова заехать того гитариста, навести лоск на партию, – сказал мужчина. – Как, бишь, его кличут? Билли?
Мардж остановилась и тут же снова сдвинулась. Человек дохнул дымом. Она отшатнулась. Подмывало бежать, но ее стреножила нормальность. Все это – среди бела дня. В метре от них – люди, машины, собаки и деревья, газетный киоск. Она попыталась попятиться от мужчины, но он с мальчиком шел с ней, и она оставалась между ними.
– Вы кто, на хрен, такие? – спросила она. – Где Леон?
– Ну, то-то и оно, да? Мы просто до крайности умираем, как сами хотим знать. Технически, признаюсь, ищем мы не столько Леона, сколько этого лоботряса Билли Хэрроу. – Где Леон-то, я представление имею; Сабби мне все талдычит, дескать, худеть тебе пора; а как тут похудеешь, говорю, когда закуски сами в рот так и прыгают… – Он облизнул губы. – Но вот с Билли мы только поладили – как все коту под хвост. Итак. Куда он запропастился?
Мардж побежала. Выскочила на большую дорогу. Парочка не отставала. Они бежали с ней, бочком, мальчик с одной стороны, мужчина – с другой. Не трогали ее, но оставались рядом.
– Где он? Где он? – спрашивал мужчина. Мальчик простонал. – Вы уж простите моего многословного друга – никак не заткнется, верно? Хоть люблю я его, да и польза от него немалая. Но теперь говорит он по делу; поднял замечательный вопрос – где Билли Хэрроу? Это ты спрятала нашего малого?
Мардж прижимала сумочку к груди и спотыкалась. На ходу мужчина кружил вокруг нее, а его движения отзеркаливал мальчик. Люди на улице глазели.
– Кто вы? – закричала Мардж. – Что вы сделали с Леоном?
– Да съел, видит бог! Но глянем-ка, с кем ты говорила… – Он лизнул воздух у нее перед лицом. Она отстранилась и взвизгнула, но язык ее не коснулся. Он почамкал губами. Выдохнул – очередную струю дыма, без сигареты во рту или в руке.
– Помогите! – закричала она. Люди вокруг колебались.
– Видишь ли, тебя сыскать было проще простого – из-за любовного следа от Леона-волована досюдова, так что, видать… – Шлеп-шлеп языком. – Не ахти что, Сабби. Ну, скажи-ка без утайки, зайка, где старина Билли?
– Женщина, у вас все хорошо? Вам помочь? – подошел крупный молодой человек, уже со сжатыми кулаками. За ним стоял его друг, в той же боевой стойке.
– Коль еще слово скажешь, – ответил оборванец, не глядя на него – все еще таращась на Мардж, – или еще шаг сделаешь, и мы с моим мальцом отправим вас в плаванье – и вам очень не понравится, что там под бизанью. Помнем бока, как платье из тафты. Все усекли? Хоть слово – и мы вам ох какой пирожок спечем, век помнить будете, – его голос затихал. Он шептал, но они слышали. Тогда он повернулся и уставился на двух потенциальных спасителей. – Ой, «это он что серьезно, он что серьезно, да мы его уделаем, ты бери пацана, а старикашка мой, готов на счет три, только что-то он серьезно говорит и вид у него бывалый», и прочая. Пирожка захотели? – Он с мерзким звуком проглотил смешок. – Вот только шаг. Вот только шаг… – Последние два слова он не сказал, а выдохнул.
Птицы все еще кричали, машины – жаловались, а в нескольких метрах разговаривали люди, как разговаривают везде, но Мардж стояла в холодном и ужасном мире. Два парня, которые пришли ей на помощь, увяли под взглядом Госса. Момент прошел – и они отступили под испуганное «Нет!» от Мардж. Они не ушли, только встали в нескольких метрах, смотрели, будто в наказание за трусость обречены были наблюдать.
– А теперича, если  простишь задержку… – И Госс снова лизнул возле нее воздух. Мардж была так надежно зажата между пришельцами, что можно было сказать, что они ее схватили.
– Ну ладненько, – сказал наконец Госс, выпрямившись. – И понюшки не чую. – Он пожал плечами спутнику, тот пожал в ответ. – Видать, что мимо, Сабби. – Оба отступили.
– Вы уж простите, что потревожили, – сказал Госс Мардж. – Только хотели проверить, известно ли вам чего, понимаете? – Она отступила. Госс последовал за ней, но уже не так близко. Дал немного оторваться. Она попыталась вдохнуть. – Очень уж нам не терпится узнать, что задумал малыш Билли, а то вот мы думали, он все знает, а потом думали, он ничего не знает, а как он пропал, так мы опять подумали – нет, все-таки знает. Но чтоб мне провалиться, если мы можем его разыскать. А это, – он поболтал языком, – стало быть, говорит нам, что имеются у него средства`, как со следа вкусового сбивать. Помнилось, вдруг вы с ним говорили. Помнилось, вдруг ты учинила какой фокус-покус с фишкой для парнишки. Но не чую такого чтоб. – Мардж дышала рваными глотками. – Ну-с, тогда береги себя, а мы пойдем своей дорогой. Забудь, что вообще нас видала. Ничего этого не было. Целее будешь. А если только Билли тебе не звякнет, тогда тут же дай нам знать, ладно? Заранее спасибо, будем всячески благодарны. Если он с тобой свяжется, а ты забудешь нам сказать, я тебя там ножом зарежу, что ли. Лады? Бывай.
Тогда и только тогда, когда мужчина и мальчик продефилировали – а по-другому не скажешь – прочь, только когда они свернули за угол и действительно пропали из виду, люди поблизости подбежали к Мардж – включая тех двоих, что отменили операцию спасения, с пристыженным, но больше испуганным видом, – и спросили, все ли с ней хорошо.
Адреналин подскочил, и Мардж трясло и пробило на пару постстрессовых слез, и она была в ярости на окружающих. Никто ей не помог. Впрочем, вспоминая Госса и Сабби, Мардж признавалась себе, что не могла их винить.

28

Из Пимлико по верхушкам стен и подтротуарным маршрутам до мастерской в Ислингтоне шла делегация толстых жуков. Это были черниловозы – маленькие рабы, экспериментальные объекты, наделенные временными силами на время написания савантом исчерпывающего тома по одной школе магии – «Энтомономикона». Его труд был приостановлен, потому что, хотя по отдельности они были тупы как пробки, коллективизированные гештальт-полем жуки мыслили, как мозг, и ушли на забастовку.
Над ратушей, куда они шли, кружили птицы. Эта невероятная стая: сова, несколько голубей, две диких кореллы – вся состояла из фамильяров, таких высокоуровневых, что хозяева и хозяйки наделили их значительной порцией своих сил. Они протестовали у места работы особенно выдающихся волшебников-эксплуататоров, теперь мучающихся с неопытными манекенами-штрейкбрехерами.
По задумке компания жесткокрылых под руководством активиста из ПВП вступит в летающий пикет – присоединится к птицам на воздушном маршруте. Это была благодарность птичьему пикету солидарности перед жучиным рабочим местом на прошлой неделе. Мощный символ круговой поруки: сильнейшие зачарованные помощники в городе встают крыло о хитин со слабейшими, хищники пернато скандируют в одном ряду со своей традиционной добычей.
Такой был план. Прессе сказали ожидать гостей. Штатник профсоюза сигнализировал кружащим птицам, что скоро вернется, и отправился на совещание с новоприбывшими. В скверике за углом жуки – маленькие пули черного цвета с отливом – выбрались из трещины в ожидании связного. Они шуршали в лиственном мусоре и собрались в форме стрелки, когда услышали шаги.
Однако подошел не их организатор. Это был грузный мужчина в джинсах и черных берцах, кожанке, с лицом, закрытым мотошлемом. У ограды ждал другой мужчина в таком же костюме.
Жуки, которые ждали совершенно неподвижно, слегка рассеялись и занялись изображением безмозглой насекомой жизни, как будто просто копошились поблизости. Но с растущей тревогой обобщенный забастовщик осознал, что безликий мужчина движется к ним, раскидывает камуфляж поросли, поднимает большие байкерские ботинки и опускает прямо на них – слишком быстро, чтобы разбежаться.
С каждым ударом лопались десятки панцирей, плющились внутренности, агрегатное сознание угасало и становилось менее разумной паникой. Жуки мельтешили, а мужчина их убивал.
Организатор ПВП свернул за угол. Остановился на сером дневном свете перед шелушащимися георгианскими фасадами, колясками и велосипедами пешеходов и уставился. После мгновения ужаса он закричал «Эй!» и побежал на нападавшего.
Но тот продолжал брутально топтать, не обращая внимания на крик, убивая с каждым шагом. Дорогу организатора загородил напарник первого и ударил в лицо. Тот отлетел – с раскинутыми ногами, с дугой крови. На земле человек в шлеме схватил его и бил еще и еще. Люди увидели и закричали. Вызвали полицию. Два человека в черном продолжали свое: один – бешеную смертоносную пляску, второй – ломать нос и зубы профсоюзника, забивая его не насмерть, но так, что его лицо больше никогда не будет выглядеть, как тридцать секунд назад.
Под завершение избиения и давки завизжала полицейская машина. Двери автомобиля распахнулись, но тут случилось какое-то промедление. Офицеры не выходили. Все поблизости видели, как старшая кричит в рацию, выслушивает приказы, снова кричит, оставшись в машине и всплеснув руками в ярости.
Два байкера отступили. На широко распахнутых глазах местных – одни требовали прекратить, другие прятались от их взгляда, а третьи снова вызывали полицию – двое мужчин ушли из сада. Они не сели на мотоциклы – просто топали вразвалку, как жестокие моряки, по улицам Северного Лондона.
Когда они скрылись из виду, полицейские вышли и подбежали туда, где организатор ПВП надувал пузыри из кровавых соплей и где были размазаны по земле забастовщики. До пернатого пикета в двух улицах от сквера дошло ощущение беспокойства. Строго организованный круг распался, когда птицы одна за другой перелетали через крышу ратуши посмотреть, что случилось.
Они закричали. Их голоса отозвались за пределами традиционных измерений. Так что немного погодя с порывом присутствия на площадь примчался Вати. Он ворвался в гипсового святого на стене дома.
– Ублюдки, – сказал он. Это он виноват. Его внимание от акции отвлекли; его заинтриговали расследованием по списку имен, который дал Дейн, странность, охватившая город, чистая необычность того, что он не мог найти, что хотел, – ни следа пропавшего кракена из любой статуэтки города.
Он прибыл слишком быстро даже для себя. Из статуи его занесло в пастушка из мейсеновского фарфора – на каминной полке с другой стороны стены. Оттуда он срикошетил в плюшевого мишку и снова вернулся в статую. Оглядел полицию и своего товарища. Если офицеры и заметили жучиные трупики, то не придали им значения.
– Сволочи , – прошептал Вати голосом архитектуры. – Кто это сделал?
Птицы все еще галдели, и Вати слышал сирену «Скорой помощи», словно вступившую в их какофонию. Быстрое прощупывание: один коп носил на груди святого Христофора, но серебряный медальон был почти плоским, а Вати для проявления требовалась трехмерность. Впрочем, на самом пределе слышимости стоял старенький «Ягуар», и Вати перескочил в потускневшую фигурку на капоте. Замер – неподвижная кошка в прыжке – и прислушался к полиции.
– Какого черта это значит, мэм? – спрашивал молодой офицер.
– Если б я знала.
– Это же преступно, мэм. Мы просто сидели…
– Теперь-то мы здесь, нет? – огрызнулась старшая. Огляделась. Понизила голос. – Мне это нравится не больше, чем тебе, но приказ, сука, есть приказ.

29

Что Коллингсвуд сразу понравилось после вступления в полицию – по особому приглашению от ОПФС, – так это сленг. На первых порах он был нечленораздельным и восхитительным, поэзия абсурда: всякие там «наша территория» и «его корочка», «срок», «черный» да «банс», «обезьяны», «барабаны» и «ноздри» и ужасающее упоминание «рыла».
Когда Коллингсвуд впервые услышала последнее слово, она еще не знала, как часто будет встречать, например, составных стражей, собранных жрецами богов-животных (редко) или призванных существ, звавших себя демонами (чуть чаще). Она думала, что это описательный термин, и представляла, что рыло , на встречу с которым ее вел Бэрон, – какая-нибудь мудрая и опасная сущность в обличье мандрила. Зануда, который паясничал перед ней в пабе, так разочаровал, что она легким мановением пальцев накинула на него головную боль.
Несмотря на обман ожиданий, этот полицейский термин всегда ее немного, но очаровывал. По дороге навстречу с информаторами она шептала про себя «рыло». Ей нравилось катать слово во рту. Особенно радовало, когда – как иногда бывало – она встречала или призывала сущности, действительно заслуживающие это имя.
Она сидела в полицейском пабе. Полицейских пабов несметное множество, все со слегка разнящимися атмосферой и клиентурой. Конкретно этот – «Пряничный человечек», также известный среди многих как «Пряный засранец», – был забегаловкой ОПФС и других офицеров, которые по службе сталкивались с менее традиционными законами лондонской физики.
– Короче, болтала я тут со своими рылами , – повторила Коллингсвуд. – Все на нервах. Никому не спится.
Она сидела с пивом в кабинке напротив Дариуса – парня, которого немного знала по навороченной бригаде: одному из специализированных подотделов, которых время от времени снабжали наворотами вроде пуль из серебра или с щепками истинного креста, всем таким. Она пыталась разговорить его на тему Эла Адлера – человека в банке. Дариус немного его знал – брал в ходе какой-то сомнительной деятельности.
Рядом был Варди. Коллингсвуд бросила на него взгляд, все еще поражаясь, что он, услышав, куда она собралась, попросился с ней.
– С каких это пор ты у нас любитель потрепаться? – спрашивала она.
– А твой друг против? – сказал он. – Я пытаюсь собрать материал. Осмыслить все, что случилось.
В последние дни Варди отстранился от мира даже больше, чем обычно. Курган книг в углу его кабинета рос все круче, пополняясь элементами и более, и менее эзотерическими: на каждый нелепый подпольный текст находилась какая-нибудь общеизвестная классика библейского экзегезиса. Учащались появления учебников по биологии и распечаток с веб-сайтов христиан-фундаменталистов.
– Первым угощаешь ты, проповедник, – сказала вначале Коллингсвуд. Теперь Варди нахохлился и набычился, слушая, как Дариус травит скучные анекдоты про перестрелки.
– Ну так что там у тебя за история с этим Адлером? – перебила Коллингсвуд. – Вы с ним как-то раз сталкивались, да?
– Никакой истории. В смысле?
– Ну, мы что-то ни фига не можем на него накопать. Он был преступником – он же грабитель, да? Никогда не попадался, но болтали о нем много, пока пару лет назад все не затихло. Что за дела?
– Был ли он религиозным человеком? – спросил Варди. Дариус издал неприличный звук.
– Такого я за ним не знал. Мы только один раз пересекались. Там отдельная тема. Долгая история. – Они все знали этот код. Какая-то спецоперация Столички, которую можно правдоподобно отрицать, во время которой линии между союзниками, врагами, информаторами и целями размывались. Бэрон называл их «операциями со скобками», потому что они, как он выражался, «(не)легальные».
– Чем он занимался? – спросила Коллингсвуд.
– Не помню. Он был в какой-то банде, которая сдала другую банду. Сдала Тату, кстати сказать.
– Он ходил под Тату? – спросила Коллингсвуд.
– Нет, его Адлер как раз сдал. Он и еще пара людей, какая-то понтовая баба – кажется, звали ее Берн – и тот старый хрыч Гризамент. Он болел. Поэтому ему и нужна была Берн. Они стукнули на Тату. Тату тогда только стал Тату, и прямо они не говорили, но намекали, что таким его сделал Гриз. Как все меняется, да?
– В каком смысле? – спросил Варди.
– А, ну знаете. Друзья приходят и уходят, да? Теперь все изменилось. Гризамент откинул коньки, а мы уже не наезжаем на Татуху.
– Правда? – спросила Коллингсвуд, предлагая сигарету.
– Ну… – Дариус огляделся. – Нам сказали пока что не давить на его ребят. Что странно, потому что они-то деликатностью не грешат. – Тату славился склонностью к заметным, увечным и переделанным головорезам как методу вселения страха. – Говорят, у него сейчас на зарплате Госс и гребаный Сабби . Но нам сказали не наезжать, если только все не перельется на Оксфорд-стрит.
– Кто кому делает одолжение? – спросила Коллингсвуд.
Дариус пожал плечами:
– Надо быть тормозом, чтобы не подумать, что это как-то связано с забастовкой. По слухам, ребятам из ПВП сейчас нехило прилетает. Слушай, все, что я знаю об Эле, – он был хорошим вором, друзей не кидал. И он любил, чтобы все было по понятиям , знаешь? Знаю, он был весь при татухах, но все-таки и при настоящих манерах. Ни черта о нем не слышал после смерти Гризамента.
– Итак, – сказал Варди, – у тебя нет причин полагать, что он был набожным человеком. Не слышал ли ты о каких-нибудь его стычках с ангелами? – Коллингсвуд взглянула на Варди и отхлебнула.
– Начальник, – ответил Дариус, допивая. – Я сейчас вообще не в теме, о чем ты говоришь. А теперь попрошу меня извинить. Колларс – всегда рад. Чмоки. – Она открыла рот и потрепала языком. Он издал пошлый хлюпающий звук, встал и ушел.
– Господи, – сказала Коллингсвуд Варди. – Чувствую себя как говно. А ты у нас как огурчик, да? Тебе Панда – как об стенку горох. Не видела, чтобы ты золотил кому-нибудь ручку пачками евро. – С приближением бесформенной нервозности предсказатели Лондона зашибали невероятные деньги. Без дела не сидели даже второ-, третье– и четвероразрядные специалисты, пока люди пытались найти кого-нибудь – кого угодно, – чтобы он увидел что-нибудь – что угодно, – кроме конца.
– Панда? Ах да, это ваша забавная шутка, да? Что ж, я слишком занят. Мне не до того. – Он казался не просто занятым: кризис как будто оживил, зарядил Варди. В его университете наверняка жаловались – ведь больше они ничего поделать не могли, – потому что все рабочие часы он проводил в офисе ОПФС.
– Что это была за бредятина? – спросила Коллингсвуд. – Ангелы? Куда ты меня втравляешь?
– Ты слышала о мнемофилаксах? – спросил он.
– Нет.
– Другое название для ангелов памяти.
– А, эти . Я думала, это выдумки.
– О нет, что-то в этом точно имеется. Трудность в том, чтобы понять, что именно.
– А не можешь спросить у своих рыл?  – Он ответил взглядом с намеком на юмор.
– Мои коллекционеры бесполезны. Этим ангелам никто не поклоняется. Они… что ж, ты сама о них слышала.
– Чуток… – немного. Какие-то архонты истории – не память, а метапамять, телохранители воспоминаний.
– Много лет назад была одна ведьма. Лондонмант, но она от них откололась, потому что устала от политики невмешательства. Она с парой наемников влезла в Музей Лондона, чтобы что-то прикарманить. На следующее утро найдена мертвой. Как бы.
– Как бы?
– Ее друзья были мертвы. От нее же ничего не осталось. Только куча битого кирпича и цемента на стенде. Некоторые кирпичи – странной формы. Мы забрали кучу и стали собирать пазл, сложили обратно. Это была скульптура женщины. Из кирпича. Ее сделали, а потом разбили. – Варди посмотрел на Коллингсвуд: – К слову об ангелах: я хотел предложить тебе взглянуть на показатели с того места преступления и, пожалуй, сравнить с тем, что ты сама считала в подвале, где Билли нашел Адлера.
– То есть ты хотел предложить мне пахать сверхурочно? – спросила она. Варди вздохнул.
– Там есть точки соприкосновений, – сказал он. – Вот и все, что я хочу сказать. Не уверен, что мы видим в деле только одного Тату. И до тебя до сих пор не дошли слухи о местонахождении кальмара. Как я полагаю.
– Правильно полагаешь. – Рыла, взятки, насилие, ясновидение, анализ возможностей, пророческий покер – нигде ни полслова. А затянувшееся непоявление такого ценного товара, как гигантский спрут, которого местные алхимики так жаждали пропустить через свои аламбики, что скулили как собаки от одной только мысли, вызывало все больше и больше интереса у лондонских скупщиков.
– Его ищем не только мы, – сказала Коллингсвуд.

30

давай скакун седлайся нам пора надо торопиться труба зовет 
В один миг Билли был глубоко под поверхностью сна и видел такие яркие и быстрые грезы, что будто оказался в фильме на промотке.
седлайся и давай за 
Он был под водой, как теперь в большинстве снов, но на этот раз было светло, а не темно – вода яркая, как солнечный свет; вокруг день; скалы казались глубоководными рифами или стенами каньона; он в каньоне, под утесами и столовыми горами, с солнцем или каким-то подводным светом над головой. Он готовился в долгий путь.
скакун , – кричал он, – скакун вперед 
Вот и его саврас. Он знал, что появится над скалами и холмами, чтобы он со всем ковбойским шиком вскочил на него на полном скаку. Архитевтис – стремящийся, поджав мантию и с щупальцами на изготовку. Билли знал, что тот проскользнет над равнинами, распуская конечности и хватаясь, чтобы встать на якорь и приступить к охоте.
Он появился. Но не так, как ожидалось.
и как мне на это сесть?  – думал Билли, – может, тут надо внутрь? 
Над холмами гарцевал архитевтис в аквариуме – огромный стеклянный параллелепипед перевалил через гряду, как каноэ, с бьющим о прозрачную крышку и брызжущим по краям формалином, обтекающим, оставляющим влажный след на песке. Аквариум с кракеном заржал и встал на дыбы, давно мертвая плоть животного внутри соскользнула.
скакун скакун 
В одно мгновение Билли был во сне. В следующее он очнулся, продрал глаза, уставившись в потолок квартиры, куда его привел Дейн. Вдохнул, выдохнул. Прислушался к тишине комнаты.
Несуществующая хозяйка квартиры была дипломированным специалистом – врачом, судя по книгам на полках и сертификатам на стенах. Она никогда не жила, но ее призрак был повсюду. Мебель и украшения подобраны аккуратно и со вкусом. За занавесками прятались амулеты и обереги. Билли находился на втором этаже доходного дома.
Дейн ночевал в спальне.
– Завтра поговорим с Вати, – сказал вечером он. – Нужно выспаться.
Билли был на софе. Лежал, глядя на потолочную лепнину, пытаясь понять, что его разбудило. Он чувствовал скрежет – будто ногтем по стеклу.
Прекратился весь тихий шум воздуха и шуршание одежды, головы на подушке. Он сел – но звука по-прежнему не было. В этой неестественной тишине он на одну ясную секунду услышал, как по мрамору катится стекло. Его глаза расширились. Он почувствовал, как стекло от чего-то вибрирует. Сам не зная как, он оказался вдали от софы, уже у окна, отодвигая на удивление неподатливые вялые шторы. Очки уже сидели на носу.
Снаружи на подоконнике был человек. Еще один – на земле, смотрел наверх. Билли даже не удивился. Первый держался за сточную трубу, работая над окном со стеклорезом. Они со спутником оставались неподвижными. Не двигались даже полуночные облака. Билли уронил угол штор – и те тут же упали в той же форме, в какой были.
Он знал, что все это не продлится дольше еще нескольких секунд. Он не пытался будить Дейна – сомневался, что успеет или что Дейн сможет сдвинуться с места. Он сделал шаг и снова почувствовал движение воздуха, услышал незаметный шелест живого мира. Шторы колыхнулись.
С поразительно тихим движением посторонний открыл окно. Начал пролезать – объемный силуэт из расщелины между шторами. Билли поймал его в полузабытый захват дзюдо, за шею, перекинул на пол, душил быстро и резко. Мужчина издавал тихие звуки. Приподнялся на четвереньки, уперся и вскинулся, выпрямился из горизонтального положения в вертикальное в невозможном штопорном прыжке, впечатавшем Билли в стену.
Дверь в спальню раскрылась, и появился Дейн, со сжатыми кулаками, темный, как дыра в форме человека. В три пугающе легких шага он пересек всю комнату, врезал нападавшему в челюсть, с хрустом запрокинув его голову. Тот рухнул мертвым весом.
Билли щелкнул пальцами и привлек внимание Дейна. Показал на шторы – «там второй». Дейн кивнул. Прошептал: «Наручники в моей сумке. Заткни рот, закуй».
Не отодвигая штор, Дейн залез за их края руками и начал раскрывать окно. Шторы взметнулись от холодного сквозняка. Раздались краткий шепот и стук. Одна занавеска дернулась и задрожала вокруг новопроделанной дырки. Из потолка торчала стрела.
Дейн скакнул через подоконник. Билли охнул. Здоровяк спрыгнул со второго этажа, изворачиваясь, бесшумно приземляясь в заросший палисадник. Тут же бросился на человека, побежавшего с оружием в руках. Они очень быстро промелькнули в свете фонаря. Билли пытался смотреть, пока искал наручники и пристегивал бессознательного чужака к батарее, запихивал носок ему в рот и привязывал колготками придуманной женщины.
Открылась входная дверь. Билли выпрямился, но вошел Дейн, тяжело дыша, с дрожащим животом.
– Собирай шмотки.
– Догнал? – спросил Билли. Дейн кивнул. Глядел он хмуро. – Кто это? – спросил Билли. – Они от Тату? – Дейн ушел в спальню.
– В смысле? – спросил он. – У него что, нет человеческого лица? Он же не какая-то ходячая машина, правильно? Не. Это Клем. А второй придурок – Джонно. Познакомься. Привет, Клем, – сказал Дейн человеку с кляпом. Закинул сумку на плечо. – Упс, – сказал он. – Похоже, тевтекс все-таки знает некоторые явки. – Он безрадостно усмехнулся.
Клем встретил взгляд Дейна и сопливо задышал в кляп.
– Эй, Клем! – сказал Дейн. – Как поживаешь, приятель? Как твое ничего? Нормально, приятель? Ну рад, рад. – Дейн обшарил карманы Клема. Забрал деньги, какие нашел, телефон. В рюкзаке откопал очередной маленький гарпун.
– Ради Крака, Клем, приятель, только посмотри на себя, – сказал Дейн. – Так старался меня поймать и теперь расселся тут без толку, пока кто-то прибрал себе бога. У меня сообщение для тевтекса. Ты ему передай, ладно, Клем? Когда он придет тебя забирать, передай ему сообщение, ладно? Скажи, что он позор  церкви. Как и вы все. Это не я  изгнан. Я делаю богоугодное дело. Теперь я – церковь. Это вы все отлучены на хрен. Так ему и передай. – Он потрепал Клема по щеке. Тот следил налитыми кровью глазами.
– Куда мы теперь? – спросил Билли. – Если они знают твои явки, мы в заднице.
– Они знают эту. Придется быть осторожней. Буду держаться новых.
– А если они и про них знают?
– Тогда мы в заднице.

– Что они с нами сделают? – спросил Билли. Дейн вез их в свежеугнанной машине.
– Что они сделают с тобой?  – переспросил он. – Закроют. Заставят рассказывать, что ты видишь по ночам. Что они сделают со мной?  Это же вероотступничество, приятель. Смертная казнь. – Он проехал мимо канала, где берега шлюза царапал мусор, а свет фонарей был холодным и серебряным.
– Что они надеются от меня узнать?
– Я же не жрец, – сказал Дейн.
– А я не пророк, – сказал Билли. Дейн не ответил. – Почему ты не спрашиваешь, что мне снится? Тебе все равно?
Дейн пожал плечами:
– А что тебе снится?
– Спроси, что мне снилось сегодня.
– Что тебе снилось сегодня?
– Мне снилось, что я скакал на архитевтисе, как Клинт Иствуд. На Диком Западе.
– Ну вот.
– Но он был… – «Он все еще был в аквариуме. Мертвый и заспиртованный».
Ночь расступилась, когда они свернули на главную улицу – авеню неона, схематичной светящейся жареной курицы и ломбардов с тремя традиционными сферами.
– Молодцом, Билли. Клем не слабак. Скоро он выберется. Где научился так драться?
– Он хотел меня убить.
– Молодцом, мужик, – кивнул Дейн.
– Что-то случилось. И это правда  было связано со сном.
– Ну, а я тебе о чем?
– Когда я проснулся, ничего не двигалось.
– Даже мышка не пробегала?
– Слушай. Мир. Он весь…
– Как я и говорил, приятель, – сказал Дейн, – я не жрец. Пути кракенов неисповедимы.
«Это не похоже на пути кракенов, – подумал Билли. – Что-то сделало что-то. Но это не похоже ни на кракена, ни на любого другого Бога».

31

Разошлись слухи. Этого хватило с лихвой. Город вроде Лондона всегда будет парадоксом, где самое лучшее пронизано своей противоположностью, по-сырному проедено моральными дырками. Всегда будут пути, альтернативные официальным и тем, которыми гордятся лондонцы: всегда будут противоположные тенденции.
Здесь, здесь государство ни черта не стоило, здесь не было никаких мер, кроме самопомощи, никакого гомеостаза, кроме гомеостаза насилия. Специальная полиция заглядывала изредка – и ее либо терпели, как очередную секту, либо мимоходом убивали, как криворуких антропологов. «О, здрасьте пожалуйста, ОПФС к нам пожаловал», – так и пришьют под шутки, заколют под подколки.
Даже в отсутствие суверена жизнь в Лондоне шла своим чередом. Кто сильнее, тот и прав, и это не какая-то моральная заповедь, а простая констатация факта. Вот это был настоящий закон – закон при поддержке вышибал, костоломов и охотников за головами, корыстолюбивых пригородных сегунов. И правосудие здесь не при делах. Думайте об этом что хотите, на здоровье, – в Лондоне хватало и своих благородных разбойников, – но это факт.
Так что, когда авторитет пустил слух, что ищет охотника, с тем же успехом он мог бы объявить об этом и по полицейской частоте – объявление о грядущем законе и порядке. «Тату? Серьезно? У него своих парней хватает. Зачем ему нанимать со стороны?»
В последний раз это случилось, когда он перестал быть человеком и стал Тату – когда Гризамент заточил его в тюрьме чьей-то чужой кожи. «Тот, кто принесет мне голову Гризамента, будет править городом» – вот что он тогда говорил. Когда известных охотников на людей, принявших заказ, нашли чересчур мертвыми, энтузиазм поугас. Тату остался неотомщенным.
Теперь новая ситуация. «Никто не хочет подхалтурить?»
Они встретились в ночном клубе в Шефердс-Буш, с веревкой на дверях и знаком «Закрытая вечеринка». С последней отраслевой ярмарки прошло много времени. Собравшиеся наемники и наемницы настороженно и куртуазно приветствовали друг друга, не нарушая протокол, временный рыночный мир. Если они встретятся в ходе раздела своей добычи, какой бы то ни было, тогда, конечно, прольется кровь, но прямо сейчас они попивали и закусывали, все сплошь «Как там в Геенне?» и «Слышал, у тебя новый гримуар».
Оружие сдавали; человек с бугристой кожей охранял гардероб с «береттами», обрезами, червекнутами. Они сбивались группками согласно микрополитике и магической аллергии. Наверное, где-то две трети собравшихся могли бы пройти по любой большой улице, не сея ужас, в некоторых случаях – если переоденутся. На них была городская униформа всех видов, национальности охватывали весь лондонский ассортимент.
В помещении наличествовал целый диапазон навыков: чутье на чудеса, антиведьмовство, железная кровь. Некоторые из присутствующих работали в командах, некоторые – в одиночку. У кого-то вообще не было оккультных навыков – просто экстраординарно везло на контакты и хватало знаний в будничных боевых областях вроде убийств. Среди остальных были те, кто замаскируется, когда покинет эту дружелюбную атмосферу: вернутся в своих носителей миазмические сущности, дрейфующие на высоте головы, словно пердеж с демоническим лицом; снова наведет гламур и станет подростком в форме продавщицы супермаркета огромная женщина, одетая в полярную противоположность радуги.
– Кто здесь? – Шепоток переписей. – Да у него тут все. Ню-Шпана, Святые Кратосианцы, полный набор.
– Нет оружейных фермеров.
– Ага, а я  слышал, что они в городе. Слава богу, не здесь. Может, на другой вечеринке. Я тебе скажу, кто тут есть . Видишь того парня?
– Мудак в прикиде под нового романтика?
– Ага. Знаешь, кто это? Хаос-нацист.
– Да ни фига!
– Отвечаю. Очевидно, намечается беспредел.
– Что-то я уже засомневался…
– Мы уже пришли. Можно и послушать, что дают.

Переполох на сцене. Молча выступили два боевика Тату в своей форме из джинсов и косух, в шлемах, как всегда. Похрустели костяшками и размяли руки.
Между ними был калека. Отвисшая челюсть и пустые глаза; не столько лысеющий, сколько протертый, с жалкими клочками на макушке. Кожа напоминала гниющее волглое дерево. Он ступал крошечными шажками. На его плече, как какой-то гротескный пиратский попугай, торчала угловатая камера видеонаблюдения. Она пощелкивала и жужжала, вертелась на своем стебле, растущем из плоти человека. Осматривала комнату.
Голый человек так бы и шел, и свалился бы с края сцены, но один из охранников в шлемах выставил руку и поймал его в полуметре от края. Тот покачнулся.
– Господа, – сказал он вдруг глубоким голосом, скрипящим от помех. Его глаза не двигались. – Дамы. Перейдем к делу. Уверен, до вас дошли слухи. Они не врут. Далее факты.
Первый. Кракена, до недавнего времени хранившегося в Музее естествознания, сперли. Неизвестно кто. У меня есть свои подозрения, но я не собираюсь вам подсказывать. Все, что я скажу, – те, кого считаешь мертвым, имеют привычку таковыми не быть, особенно в этом гребаном городе. Уверен, вы и сами заметили. Никто бы не смог вынести эту хрень. Ее сторожил ангел памяти.
Второй. В моих руках был человек по имени Билли Хэрроу. Он что-то знает. Я в это не поверил, но мне же хуже. Он сделал ноги. Меня это не устраивает.
Третий. Ходят слухи, что в этом неприемлемом деланье ног мистеру Хэрроу содействовал некий Дейн Парнелл. – По помещению пробежал ропот. – Многолетний столп Церкви Бога-Кракена. Дальше: Дейн Парнелл был отлучен . – Ропот стал намного громче. – Судя по тому, что нам известно, причины тому как-то связаны с тем, что теперь у него на подхвате Билли Хэрроу.
Четвертый. Во Вселенной явно творится какой-то трындец – о чем, уверен, вам и без меня известно, – и это как-то связано с этим кальмаром. Итак. Вот мой заказ.
Я хочу войну. Я хочу террор.
Я хочу, в порядке уменьшения: кракена или любой намек, где он; Билли Хэрроу – живым ; Дейна Парнелла – насрать каким. Позвольте подчеркнуть, что мне также насрать с высокой колокольни, что вам придется сделать в процессе. Я хочу, чтобы никто не чувствовал себя в безопасности, пока я не получу то, что мне нужно.
Теперь… – Голос в глотке больного человека стал лукавым. – Заплачу я за это жирную сумму. Но только налом по доставке. Как потопали, так и полопали. Не нравится – гуляйте. Но могу сказать, что любому, кто доставит кракена, работать больше не придется. А Билли Хэрроу обеспечит вам хороший отпуск на два года. – Камера снова осмотрела зал. – Вопросы?
Человек со свастикой и макияжем послал товарищу на телефон ряд восклицательных знаков. Католический священник-расстрига оттянул свой воротничок. Шаман зашептался с фетишем.
– О черт! – это раздался голос молодого человека приятной внешности в потрепанной куртке, чье творческое обращение с оружием впечатлило бы большинство людей. – О черт. – Он сорвался с места. Этот человек охотился с эмпатическим наведением, чьим раздражающим побочным эффектом в его случае была аллергия на чужую жадность (хотя бы, регулярно благодарил он провидение, не на свою). Волна корыстолюбия, захлестнувшая в этот момент зал, оказалась такой сильной, что он не мог даже надеяться добраться до туалета раньше, чем его вырвет.

32

– Это список тех, кто мне должен, не состоит в церкви и не прокинет, – сказал Дейн. Имен было немного. Билли с Дейном скрывались в четвертой зоне, в месте, которое одновременно и было, и мистически маскировалось под запустелый сквот. Они ждали Вати.
– А что… Тут написано «хамелеон»? – спросил Билли. – Какое-то знакомое имя…
Дейн улыбнулся.:
– Джейсон. Я его называл. Живет от работы к работе. Да, у нас с ним долгая история. – Он улыбнулся какому-то воспоминанию. – Он поможет, если придется. Но наш главный союзник – Вати, без вопросов.
– А где была та мастерская, где меня держал Тату? – спросил Билли.
– Тебе зачем? Есть какие-то дурацкие мыслишки, Билли?
– А что тут дурацкого? Ты же солдат, нет? Ты переживаешь, что Тату заполучит твоего бога. Есть какие-то причины, почему нам не отправиться прямиком к нему? Ты же знаешь, я готов с ним сделать что угодно. Я этого не скрываю. И с Госсом и Сабби. Нам нужно одно и то же, нам с тобой. Если мы испортим им жизнь, все будут рады. Кроме них. В чем и суть, правильно?
– Билли, – сказал Дейн. – Мы не будем штурмовать базу Тату. Понадобится целая армия. Во-первых, я не знаю наверняка, где он. Это только одна  его малина, а где будет он или где будет его мастерская, никогда не известно. Второе – охранники. Это не ерунда. И плюс он один из сильнейших авторитетов в Лондоне. Ему все обязаны услугой, деньгами или жизнью – чем-нибудь да обязаны. Наедем на него – огребем кучу говна себе на головы, даже  если до него доберемся, а мы не доберемся.
– А у него есть?.. Он умеет?.. – Билли красноречиво повертел руками.
– Фишки? Его оружие – не фишки, его оружие – деньги, мозги и боль. Слушай, у кого-то есть кракен, и никто не знает, у кого. Единственное, что сейчас играет на нас, – Тату в том же тупике, что и мы. Я знаю, что ты хочешь… Но мы не можем тратить время на него. Ему будет хуже , если кракена получим мы. А сам он слишком большая шишка, прости. Мы всего лишь два парня. С моей сноровкой и твоими снами.
Лучше начинай видеть сны нам на пользу. Ты больше не можешь притворяться, что это ерунда: ты видишь что-то реальное. Ты сам это знаешь. Кракен вещает нам. Так что начинай видеть сны для нас.
– Что бы мне ни снилось, – аккуратно сказал Билли, – сомневаюсь, что это благодаря кракену.
– А благодаря кому еще? – Судя по тону, Дейн не злился, а взывал к здравому смыслу. – Кто-то что-то с ним делает . – Он покачал головой и закрыл глаза.
– Разве можно пытать мертвого бога? – спросил Билли.
– Конечно можно. Можно пытать мертвого бога. Можно пытать что угодно. И Вселенной это не нравится  – вот почему предсказателям так плохо.
– Я должен сказать Мардж, что Леон мертв. – Дейн в ответ на это потер подбородок. – Она должна…
– Не знаю, к чему ты так уперся, приятель, – сказал Дейн, не глядя на него, – но лучше забудь. Ты ни с кем не будешь говорить. Нельзя. Это для твоего и для ее блага. Думаешь, сделаешь ей одолжение, если привлечешь к делу? Я понимаю, что дело не столько в ней, но все-таки… – С этой незаконченной фразой он оставил Билли в подвешенном состоянии.
На полу между ними стоял пластмассовый гном. Они ждали Вати. Дейн с помощью деревянной ложки показывал Билли приемы борьбы дубинкой – замедленные удары и захваты.
– Молодцом, – говорил он.
Обучение не увлекало по-настоящему. Но Вати пришел так тихо, что ни тот ни другой не догадывался о его присутствии, пока он не заговорил.
– Простите, что опоздал, – сказал он брюзжащим в горле пухлого пластмассового человечка голосом. – Чрезвычайные собрания. Вы не представляете.
– Все в порядке?
– И не близко. На нас напали.
– Что случилось? – спросил Дейн.
– Слушайте, это не пикник, и все это знают, да? Но они ударили жестко, они ударили брутально. Андре до сих пор в больнице.
– Копы?
– Профи.
– Пинкертоновцы? – Название агентства стало синонимом для специалистов по разгону стачек.
– Они не делали из этого тайны. Это ублюдки Тату. – Дейн уставился на статуэтку, а та уставилась в ответ.
– Наверно, ничего удивительно в этом нет, – сказал Дейн. Потер большой и указательный пальцы вместе. – Мы знаем, кто ему башляет?
– Выбирай любого. В кандидатах недостатка нет. Но ты понимаешь, что это значит? Они нас травят. Теперь у нас готовность номер один.
– Прости, приятель. Ты не единственный. Я думал, что знаю, какие из моих явок надежные, – сказал Дейн. – Тевтекс прислал пару… Помнишь Клема? – Вати тихо присвистнул.
– Все мозги будут от такого набекрень, – сказал он. – Я хотя бы знаю, что ублюдки, с которыми я сражаюсь, мне не друзья. Если бы я мог, я бы заглянул на огонек в твою старую церковь, справился там, что они планируют.
– Там же все стены в статуях… – сказал Билли.
– Там блоки, – ответил Дейн. – Чтобы не пускать посторонних. Они осторожны.
– Я должен присматривать за своими, Дейн, – сказал Вати. – Мы должны победить. Но выходит, что я на войне с Тату, хочу я того или нет. Он тронет моих – я трону его. Если главное, что ему нужно, – это заполучить кракена, то главное, что нужно мне, – заполучить кракена первым. Чего бы он ни хотел – я против.
Двое мужчин улыбнулись.

Вати призвал с неба в кухонное окно галку. Та уронила на стойку клочок бумажки, что-то пропела Вати и улетела. Это был дейновский список телепортеров. Сложенный во много раз, расцарапанный птичьими когтями, дополненный разными неуклюжими почерками, красными, синими и черными чернилами.
– Добыть сведения было нетрудно, – сказал Вати своим вневременным акцентом. – Все манты знают друг друга. Люди с подобным талантом, даже если мои члены не встречались с ними лично через своих хозяев, то о них.
– Почему эти вычеркнуты? – спросил Дейн. – Я думал, Фатима Хуссейн – хороший кандидат на роль портера.
– Вычеркнутые синим сейчас за границей.
– Ладно. Что с остальными?
– У них есть фамильяры. Их фишки так привязаны к фамильярам, что во время забастовки они и сыр на бутерброд не телепортируют.
– Как это вообще устроено? – спросил Билли.
– Quid pro quo, – ответил Дейн. – Фамильяры – твои глаза и уши, но и это не все. Вложи что-нибудь в свое животное или во что угодно…
– Магию.
– Вложи что-нибудь в фамильяра – на выходе получишь больше, – сказал Вати. Животные как усилки. – По нашим расчетам, это могли сделать четыре человека: Саймон Шоу, Ребекка Салмаг, Адвокат и Айкан Булевит.
– Пару я знаю, – сказал Дейн. – Саймон отошел от дел. Айкан метатель. Есть лучевики? Ненавижу лучи.
– Да, но мы сейчас не о тебе, – сказал Вати. – Мы о твоем боге.
– О его теле.
– Ну да. В общем, либо это кто-то из них, либо мы имеем дело с чем-то, с чем еще не сталкивались, – сказал Вати. – А в Лондоне не так просто оставаться в тайне.
– Не то чтобы это было так уж сложно для того, у кого спрут, – сказал Билли.
– Есть такое, – сказал Вати. – Носите что-нибудь в кармане, чтобы я вселялся. Тогда смогу быстро с вами связаться.
– Как относишься к кукле «Братц»? – спросил Дейн.
– Бывал и в чем похуже. Но есть еще кое-что. Вопрос не только в том, как вынести аквариум. Еще нужно преодолеть защиту. Все эти люди в списке – портеры, но ни один из них не боец. Не может быть, чтобы кто-нибудь из них прошел мимо филакса.
– Ангел, – сказал Дейн. – Ангел памяти. Ну ладно, приятель, ладно, – сказал он, увидев лицо Билли. – И никто из нас о них не знает. Мы до них не доросли. Когда кракена забрали, ангел сильно лажанул. Мне ли не знать, я сам был в Центре.
Присутствие стражника от верующих можно было счесть – что некоторые и делали – неуважительным. Поскольку архитевтис уже находился под эгидой, под защитой, – как и все остальные экспонаты в музее.
– Что за ангел?
– Мнемофилакс – ангел памяти. В каждых чертогах памяти есть по ангелу. Но этот облажался.
– Что  это?
– Думаешь, такая штука, как память, не отрастит зубы для защиты? Вот что такое ангелы – зубы.
Оборона памяти. Их натура нерелавантна: достаточно самого их факта , их воинственности.
– Ангел этого не спустит, – сказал Вати. – Это чувствуется в промежутках. Он бушует. Чувствует, что не справился.
– Он и не справился, – сказал Дейн.
А именно – не справился один из древней клики, вбитой в бытие кураторской одержимостью города. Каждый музей составлял из подручного материала своего ангела – мнемофилакса, нумен памяти. Это не совсем существа – с точки зрения большинства лондонцев, – а производные функции, считавшие себя существами. В городе, где силу любому предмету придавал его собственный метафорический потенциал, музеи становились богатой добычей для воров с фишками – из-за всего того внимания, что вливалось в музейное содержимое. Но те же процессы, что придавали потенциал, порождали и стражей. С каждой попыткой ограбления расходились слухи о том, что его предотвратило. Пострадавшие, но выжившие расхитители рассказывали разное.
В Музее детства были три игрушки, которые безжалостно нападали на грабителей – обруч, юла и сломанная игровая консоль, – с прерывистым движением, как в покадровой анимации. Музей Виктории и Альберта под биение полотняных крыльев патрулировало нечто вроде шикарной и хищной мятой ткани. В Тутинг-Беке Лондонский музей швейной машины оберегался устрашающим ангелом из узлов, катушек и танцующих игл. А в Музее естествознания склады заспиртованной родословной эволюции находились под надзором чего-то, что можно было описать, хотя и не исчерпывающе, как стекло с жидкостью.
– Стекло? – переспросил Билли. – По-моему, я… Клянусь, я его слышал.
– Может, – сказал Дейн. – Если он сам захотел.
Но спрута забрали, ангела победили. Никто не знал, что это значит или какое влечет наказание. Саванты чувствовали изливающееся чужеродное раскаяние. Говорили, это вело к чему-то ужасному. Что ангелы выходят из своих коридоров на улицы, за пределы породивших их вотчин. Ангелы сражались за память против какой-то злонамеренной неизбежности, блуждавшей по городу, как смерть.
– Мы ищем не просто какого-то портера, – сказал Вати. – Он может бросить вызов ангелу памяти и победить.
– Но вдруг он не победил?  – спросил Билли. – Вы говорите с человеком, который нашел мужика в банке. – Они переглянулись.
– Нужно больше информации, – сказал Дейн.
– Иди к вещунам, – сказал Вати. – К лондонмантам.
– Мы и так знаем, что они скажут. Ты слышал запись. Тевтекс с ними уже говорил… – Но Дейн заколебался.
– Они нас не выдадут? – спросил Билли.
– Они нейтральные, – сказал Вати. – Они не могут вмешиваться.
– Швейцария от магии? – спросил Билли.
– Они пустое место, – ответил Дейн. Но снова в голосе слышалось колебание. – Хотя они были  лучшими, да?
– Ага, – сказал Вати.
– Теперь они как будто опять стали оракулами, – сказал Дейн. – Вроде бы.
– Но разве не опасно, если они нас увидят? Это же может дойти до людей, – сказал Билли.
– Ну, – сказал Дейн, – есть способ сделать так, чтобы они сохранили нас в секрете. – Он улыбнулся: – Раз уж мы все равно к ним идем…
Раз пошло такое дело. Как еще лондонманты могли так долго лавировать в логике политических сил? Найми их – и, как врачи и католические священники, лондонманты обязаны хранить молчание.

33

Лондонцев – многие миллионы, и большинство ничего не знает о другой карте, о городе фишек и ереси. Миллионы обычных дней этих людей ничем не отличаются от обычных дней волшебников. Масштаб зримого города подавляет тот, что по большей части незрим, и этот незримый – не единственное место, где творятся чудеса.
Однако в этот момент драма разворачивалась в менее хоженой метрополии. Для большинства лондонцев не изменилось ничего, кроме появления волны депрессии и гнева, плохих предчувствий. Это явно не хорошо и не пустяки. Но для городского меньшинства тенденции проявлялись с каждым днем все опаснее. Забастовка парализовала широкие сегменты оккультной промышленности. Экономика богов и монстров впала в стагнацию.
Издания тайных мест – «Челси Пикайюн», «Не-водные заметки Темзы», «Лондон Ивнинг Стандарт» (не тот; другая газета с тем же названием, более древняя) – полнились дурными знамениями нового тысячелетия. Употребление наркотиков достигло рекордных уровней. Хмурого и кокса – наркотиков, за которые зависимые маги цапались с бесфишечными в мейнстримной столице; более таинственных препаратов – сборов с лей-линий и некоторых мест рухнувшего времени – любимой дури чароторчков, подсевших на коллапс и историю, кайфующих от энтропии. Слабое предложение стремилось удовлетворить спрос, продукт измельчался и разбавлялся нетерпением, а не подлинными руинами для назального применения.
Таинственная независимая группа перехватила поставку продукта Тату. На этой толченой старине не довелось триповать никому: они сожгли, взорвали и загрязнили товар – и пропали, оставив раны в телах убитых и слухи о чудовищных силуэтах, сгустившихся из городской материи.
По граффити на стенах, по тайным доскам объявлений – виртуальным и материальным, висящим в незамечаемых офисах, куда наведываются любопытные посетители, которые вряд ли там работают, – распространялись слухи, что Дейн Парнелл изгнан из Церкви Бога-Кракена . Что же за ересь или вероломство на его совести? Церковь лишь отвечала, что он – беспутный, бесспрутный – выказывал недостаточно веры.

Солнце только вставало. Дейн и Билли были на виду рядом с Сити. Дейн был весь на нервах. Его руки лежали в карманах на оружии.
– Нужно больше данных, – говорил Дейн.
Кэннон-стрит, напротив метро. В опустошенных останках иностранного банка находился спортивный магазин. Под плакатами физически сильных мужчин были стеклянная витрина и железная решетка, за которыми лежал большой булыжник. Дейн и Билли уже долго наблюдали за уличной суетой.
Лондонский камень. Этот старый валун всегда оказывался подозрительно близко к центру событий. Кусок миллиария – мегалитное ядро, от которого отмеряли расстояние римляне. Верить в этот старый камень – устаревшая или опасная традиция, смотря кого спросить. Лондонский камень был сердцем. Бьется ли оно еще?
Да, бьется, хотя и в склерозе. Билли казалось, что он его чувствует – слабый затрудненный ритм, от которого дрожит стекло, как пыль от басовой партии.
Это был центр власти, и он всплывал в течение всей городской истории, если знать, где искать. Джек Кед касался Лондонского камня мечом, когда объявлял о претензиях к королю: это дает ему право на слово, сказал Кед, и остальные поверили. Задавался ли он вопросом, почему позже камень его предал? Возможно, когда удача ему изменила, голова Кеда смотрела с пики на мост, видела, как для всенародного увеселения несут четвертованные части тела, и саркастично думала: «Так, Лондонский камень, если честно, я тут получаю смешанные сигналы… Может, на самом деле не  стоило возглавлять бунтовщиков?»
Но забытый, затаившийся, замаскированный, камень все равно был сердцем, сердце было камнем, и оно билось в разных местах, наконец упокоившись здесь, в чахлом спортивном магазине между товарами для крикета.
Дейн вел Билли тенями. Билли чувствовал, что их – его – так просто не увидеть. В переулке, упершись в кирпичный угол и поразительно высоко подскочив, Дейн проник в обветшавший комплекс, как какой-то раздобревший Человек-паук. Он открыл для Билли дверь. Провел ободранными проходами за магазином, через туалеты и кабинеты, туда, где слонялся молодой человек в худи с Шакирой. Тот зашарил в кармане, но Дейн выхватил гарпун и навел ему прямо в лоб.
– Маркус, правильно? – спросил Дейн.
– Я тебя знаю? – Голос молодого человека остался на удивление неколебимым.
– Нам нужно войти, Маркус. Поговорить с твоими.
– Назначено?
– Постучи в дверь, будь добр. – Но из-за шума дверь открылась с опережением. Билли услышал ругань.
– Фитч! – сказал Дейн, повысив голос. – Лондонманты. Проблемы никому не нужны. Я опускаю оружие. – Он помахал гарпуном, чтобы охранники увидели. – Я опускаю.
– Дейн Парнелл, – произнес чей-то древний голос. – И с тобой, выходит, Билли Хэрроу. Зачем ты здесь, Дейн Парнелл? Чего ты хочешь?
– А чего все хотят от лондонмантов, Фитч? Мы хотим проконсультироваться. Заранее договориться мы как-то не могли, сам ведь понимаешь?
Долгое колебание, затем смех.
– Нет, пожалуй, вы не могли просто позвонить. Впусти их, Маркус.
Внутри была офисная комната отдыха. Мир кожаных диванов, аппаратов с напитками. Самодельные шкафы с руководствами и книгами в бумажных обложках. Дешевый ковер, рабочие компьютеры, папки-регистраторы. Окно под потолком давало свет и вид на ноги и колеса на тротуаре снаружи. Внутри было несколько человек. Большинство – лет пятидесяти и старше, некоторые – намного моложе. Мужчины и женщины в пиджаках и галстуках, спецовках, мятой спортивной одежде.
– Дейн, – сказал один из них. Он был так стар, а кожа – таким сумбуром из морщин и густого пигмента, что национальность не поддавалась определению. Он казался темно-серым. Цвета цемента. Билли вспомнил его безумный голос с записи тевтекса.
– Фитч, – с уважением сказал Дейн. – Сайра, – женщине рядом с ним – хорошо одетой азиатке сурового вида, под тридцать, скрестившей руки. Лондонманты не шелохнулись. – Простите за то, как мы пришли. Я… Мы не знаем, кто за нами следит.
– Мы слышали… – сказал Фитч. Его глаза были чересчур открыты и все время бегали. Он облизал губы. – Мы слышали о тебе и о твоей церкви, и мы от души сочувствуем, Дейн. Жаль, ужасно жаль.
– Спасибо, – сказал Дейн.
– Ты был другом Лондона. Если мы чем-нибудь…
– Спасибо.
Друг Лондона. Опять какая-то предыстория, подумал Билли.
– Нет, не благодари, – сказал Фитч. – Не спеши. А твой друг?..
– Мы должны торопиться, Фитч. Нам нельзя высовываться.
– Я ведь знаю, что ты делаешь, – сказал Фитч с примесью юмора в голосе. – Сковываешь нас обетами.
– Конфиденциальностью, – сказала Сайра.
– Я хочу, чтобы вы о нас молчали, да, но мне нужно и ясновидение… И я могу положиться на ваше…
– Ты знаешь, что мы тебе скажем, – ответила Сайра. Ее речь была пугающе аристократичной. – Разве в недавнее время мы сдерживались в предостережениях? Почему, по-твоему, наши ряды поредели? Некоторым уже плохо от перегрузки будущим.
– Мы хоть когда-нибудь занимали стороны, Дейн? – спросил Фитч.
Лондонманты были здесь со времен Гогмагога и Коринея, со времен Митры и прочих. Как и их ложи-побратимы в других психополисах – парижтурги (Дейн аккуратно произнес для Билли название на французский манер – «паритурж»), варшавтархи, берлинимаги, – они всегда придерживались видимой нейтральности. Только так они могли выжить.
Не смотрители города; сами себя они звали его клетками. Они вербовали молодежь и пестовали в них магию, навыки, предвидение и диагностический транс, который звали урбопатией. Они – как они настаивали – лишь проводники потоков, собираемых улицами. Они не поклонялись Лондону, а относились к нему с почтительным недоверием, транслировали его нужды, импульсы и озарения.
Городу и нельзя  верить. Для начала, город – не что-то одно (хотя при этом и одно), и он не ограничивается одной-единственной повесткой. Гештальт-метрополия, где регионы вроде Хокстона и Квинс-Парка льнут к самой худшей власти, Уолтемстоу – агрессивно независим, Холборн – мутный и не умеет хранить секреты, и все это – пререкающиеся компоненты единого целого, какого-то зримого Лондона.
– Никто не дает нам прямой ответ, что грядет, – сказал Билли.
– Что ж, это трудно разглядеть, – ответил Фитч. – Не считая чертового… Самого факта существования, будь он неЛонден . Я что-то вижу. – Билли и Дейн переглянулись. – Ну ладно. Вы хотите прочесть будущее. Хотите знать, что происходит? Сайра, Маркус. Давайте покажем Дейну и Билли, что мы видим.

Снаружи их хлестнул ветер.
– Ты же знаешь, что за нами охотятся? – прошептал Билли Сайре.
– Да уж, – сказала она. – Кажется, где-то упоминалось. – Она курила с небрежной элегантностью, напомнившей о девчонках, к которым Билли не мог подступиться в школе.
– На что смотришь? – спросила она.
– Я думал о своем друге и его девушке. – Это была правда. – Я не могу даже… – Билли опустил глаза. – Он умер, это меня сюда и привело, и я не могу ничего поделать, все думаю о ней, о том, что она… – Это была правда. – Я бы хотел ей сказать – она даже не знает, что он умер.
– Ты по нему скучаешь.
– Боже, да.
Маркус приволок тяжелую сумку.
– Знаю, ты бы предпочел оставаться внутри, Дейн, – сказала Сайра, – но сам знаешь, как это устроено.
Дейн следил за небом и зданиями. Руку держал в сумке, на оружии. Они шли между витринами и банками, рядом с закусочными, в недра Сити. Сторонились скоплений пешеходов, работников в костюмах.
Сайра искоса поглядывала на Билли. На самом деле он не смотрел, куда они идут. Не держал глаза раскрытыми – как, сам знал, должен бы. Просто в этот миг, в эту секунду он погрузился в свое несчастье, в мысли о том, что произошло. Он шел на звук шагов своих спутников.
– Фитч, – сказала Сайра. Тихо заговорила со стариком. Дейн прислушался.
– У нас нет времени, – сказал он.
Они вышли на дорогу побольше, с красным почтовым ящиком. Теперь Билли смотрел – в изумлении, – как Фитч налагает на ящик руки на высоте живота, словно нащупывает нерожденное дитя. Фитч натужился. Билли казалось, что он сейчас обосрется.
– Быстро, – сказал он Билли. – Это не продлится вечно.
– Я не…
– Ты хотел что-то сказать подруге друга, – тихо сказала ему Сайра.
– Что?
– Сам посмотри, какую тяжесть ты носишь с собой. Поговори с ней.
«Это что за бред?» – подумал Билли. Лицо Сайры оставалось подчеркнуто нейтральным, но его обозлила ее доброта. Он понимал, что так-то она не виновата. «Не собираюсь участвовать в этом фарсе», – подумал он.
– Тебе будет легче, – сказала она. – Это не Хокстон. Здесь можно.
Лондон как терапия, что ли? Всем остальным город уже был, почему бы и не терапией? Но почему Дейн их не подгоняет? Билли уже устал и обернулся, но вот он, Дейн, просто стоит. На виду, уязвимый, с каждой секундой на счету – ждет, пока Билли закончит, будто думал, что это хорошая идея.
«Я же не расплачусь», – подумал Билли, но вот эта мысль уже была плохой идеей, и ему пришлось отвернуться. К почтовому ящику. Он подошел к нему.
Довольно унылая метафора, такая очевидная связь; он собирался передать сообщение  по традиционным каналам города. Билли чувствовал себя нелепо и раздосадованно, но все-таки не мог смотреть на тех, кто его ждет, а думать мог только о Леоне и – из-за какого-то опосредованного чувства вины – о Мардж. Вокруг были пешеходы, но никто не смотрел. Он уставился в темноту щели ящика.
Билли наклонился. Приложился к щели губами. Лондон как терапия. Прошептал в ящик:
– Леон… – Сглотнул. – Мардж, прости. Леон умер. Его убили. Я делаю, что могу, чтобы… Он умер. Прости, Мардж. Не лезь в это, ладно? Я делаю, что могу. Береги себя.
Почему его заставили это сделать? Ради кого это на самом деле? Он прижался лбом к металлу и думал, что расплачется, но сам снова шептал сообщение и вспоминал сцену, которую почти не помнил, – столкновение Леона и Госса, исчезновение Леона. И больше не чувствовал слез. Напротив, чувствовал, будто что-то скинул в дыру.
– Лучше? – спросил Дейн, когда Билли отступил. – Выглядишь ты лучше.
Билли промолчал. Сайра тоже промолчала, но в том, как она на него не смотрела, тоже что-то было.

– Здесь, – сказал Фитч. Они стояли в тупике, забитом отходами. За деревянным забором, как доисторические твари, крутили шеями краны. Грохот и гул промышленной машинерии, крики бригад. – Никто не услышит.
Фитч раскрыл сумку. Достал комбинезон, очки, медицинскую маску, фомку и старую «болгарку». Странный, странный образ для такого хрупкого человека. Дейн объяснил Билли:
– Маркус как-то работает с иммунитетом, Сайра – пластик, но Фитч – главный, хотя уже и отжил свое, потому что он гаруспик. – И, увидев лицо Билли, добавил: – Читает по внутренностям.
Фитч был стариком в защитке. Он завел резак. Под стон металла и цемента провел по мостовой черту. Вслед за лезвием наливалась кровь.
– Господи боже!!! – Билли отскочил.
Фитч снова провел шлифмашинкой по разрезу. Его изгваздали брызги цементной пыли и кровавая дымка. Он отложил обтекающую «болгарку». Вставил в красно-влажную трещину фомку и надавил сильнее, чем можно было ожидать по его виду. Плита поднялась.
Из дыры засочились потроха. Кишечные завитки, лиловые и кровавые, влажно вскипевшие мясной массой.
Билли думал, что внутренностями города будет его вырванный дерн, коренья, трубы, которые не полагается видеть. Он думал, Фитч достанет для толкования клубок проводов, червей и сантехники. Буквальность фишки шокировала его.
Фитч бормотал. Тыкал в месиво пальцами – мягко, как пианист, – слегка раздвигал фиброзные трубки, изучая углы между петлями лондонского нутра, поднимая взгляд, будто они отражали что-то в небе.
– Смотрите, смотрите, – сказал он. – Смотрите-смотрите-смотрите. Видите?  Видите, что мы говорили? Теперь всегда одно и то же. – Он описал фигуры на куче кишок. – Смотрите. – Требуха шелохнулась. – Все смыкается. Что-то грядет. Кракен , – Билли и Дейн смотрели во все глаза. Что-то новенькое? Кракен? – И смотрите. Огонь.
Всегда огонь. Кракен и банки, банки. Затем пламя.
Кишки серели. Они просачивались друг в друга, сливались воедино.
– Фитч, подробности, – сказал Дейн. – Нам нужно точно знать, что ты видишь… – Но поток Фитча нельзя было сдержать, загонять, направлять.
– Огонь прибирает все , – сказал он, – и кракен движется, и огонь прибирает все, стекло загорается, пока не взметнется облаком песка . И теперь уходит все. – Сваленные кишки таяли в кучу шлака, становились цементом. – Уходит все . Не только то, что там. Стирается в огне. Уходит мир, небо, и вода, и город. Уходит Лондон. И уходит, и вот уже его никогда не было. Всё.
– Все должно быть не так , – прошептал Дейн. Не его заветный тевтический конец.
– Всё , – сказал Фитч. – Ушло. От сих . И до сих . В огне.
Его палец остановился на том, что теперь стало пузырящейся горкой бетона. Он поднял взгляд. Сердце Билли ускорилось в темпе речи старика.
– Все кончается, – сказал Фитч. – И все остальные «возможно», которые должны с этим бороться, отсыхают – одно за другим. – Он закрыл глаза. – Горит кракен, и горят банки с аквариумами, и потом горит все, и потом нет ничего и никогда.

34

Кэт Коллингсвуд была в безоконном хранилище Нисденского участка – словно в забытом сердце кукольного домика. Бэрон наблюдал через армированное стекло двери. Он уже видел, как Коллингсвуд это делает. Это была методология ее собственного изобретения. Стоял там и Варди – позади, со скрещенными руками, глядя через плечо Бэрона.
В комнате было пыльно. Коллингсвуд казалось, что наличие этого усыхания, шелушения времени только способствует. Наверняка она не знала. Она воссоздавала как можно больше обстоятельств первого оглушительного успеха, зная, что каждое из них может быть лишь суеверием, а она – скиннеровской крысой. Так что куча пустых картонных коробок в углу так и лежала, как лежала многие месяцы. Когда Бэрон ненамеренно сшиб одну, она высказала ему пару ласковых и несколько минут перестраивала стопку как было, на случай каких-то нюансов силы в углах.
– Вати сюда не придет, – сказала она Бэрону. – Даже если бы мог. – Вокруг были обереги, охранявшие фигурки и игрушки в пределах участка от зайцев. – Нужно брать его там, где он живет. Не в статуях – это его передышки. Жил Вати в одной из бесконечных итераций эфира.
Посреди освещенной лампами дневного света комнаты была свалена магическая дребедень: жаровня, где горел химически подкрашенный огонь; стул с бутыльками крови; слова на древних языках на особенной бумаге. Вокруг кучи были подключены три телевизора, испускавшие помехи.
– А теперь, – непринужденно сказал Бэрон Варди, – ждем ППК.

Коллингсвуд капнула кровью в огонь. Опорожнила туда маленькие урны с пеплом. Полыхнуло. Добавила бумагу. Пламя сменило цвет.
Флуоресцентные лампы опрощали колдовство, не давали теням сгущаться или прятаться, но тени не сдавались. Наливались, словно пятна грязного воздуха. Коллингсвуд бормотала. Нажала на пульт, и телевизоры начали проигрывать костру заезженные кассеты. Звук был тихим, но различимым – неровные музыкальные темы, рваный монтаж, огрызки голосов.
– Офицеры, – сказала Коллингсвуд, – долг зовет. – Вокруг поднимающегося огня скручивались ропщущие порывы. «Стоять» , – услышала она, как прошептал один из них.
Коллингсвуд бросила в жаровню две кассеты. Из них повалил сгустившийся дым, и в нем ныряли отдельные тьмы. Слышалось шипение, как от удовольствия. Она сделала телевизоры громче. Они начали кричать. Варди покачал головой.
– Думай что хочешь, – сказал Бэрон, – но у нее котелок варит, раз все это выдумала.
– Если вы скончались, – сказала Коллингсвуд бормочущим пустотам, – это еще совсем не значит, что вы не на службе.
Они бубнили суровым мужчинам с устаревшими прическами, экранным автомобильным погоням и кулачным дракам. Она швырнула в огонь еще кассету, книжки в мягких обложках. Тени мурлыкали.
ППК – так Бэрон называл призываемые сущности: покойные полицейские констебли.
Есть тысячи способов в него проникнуть, но эфир – этот промежуток всегда эфир; и в этой сложной асоматической экологии теснятся призраки, духи, души осознанных сновидцев. Кому лучше искать бестелесного подстрекателя Вати, как не бестелесным блюстителям порядка?
– Давайте, давайте, констебли, – сказала Коллингсвуд. – Я бы сказала, что вы ради этого живете, но это уже пошлость.
Она по очереди придвинула телевизоры ближе к пламени. Над огнем взвились тени-офицеры. Они лаяли, как потусторонние тюлени.
Какофония перехлестывающихся старых сериалов. Стекло телевизоров закоптилось, и сперва один, а затем быстро и остальные два хлопнули, прекратили показ. Из их щелей повалил дым, потом втянулся обратно  под давлением ППК, которые, тараторя, вбили в ящики градиент жара.
при йон . Рев в резкой тишине комнаты.
при йонслеп дует псоглав но июли цен. 
стоять , – услышала Коллингсвуд, – привет привет всем привет всем, да это педик, сержант, сам упал слезть ниццы. слеп дует псоглав но июли цен. 
– Ладно, – сказала она. – Констебль Смит, констебль Браун и констебль Джонс. Вы герои. Вы принесли себя в жертву охране правопорядка. При исполнении служебных обязанностей. – Привидения из грязного дыма содрогались, пропадали из виду, гордо ожидали. – Вот вам шанс, – сказала она, – это повторить. Отработать пенсии, которые вы так и не получили, да? – Она подняла большую папку: – Здесь все данные, которые у нас есть по делу. Нужен нам один плохой парень по имени Вати. Он у нас очень ветреный, этот Вати, не сидит на месте. Нужно прижать его к ногтю.
вати вати?  – сказал какой-то голос из дыма. – кокойто педик кокойто чурка што за вати гад? 
– Сейчас все будет, – сказала Коллингсвуд.
мразь мразь , – услышала она, – залу маю гада. 
Она бросила папку в огонь.
порадовала .
Призрачные сущности издали «а-ах», как будто медленно опускались в ванную. Взбили пену из эфира, от которой зачесалась кожа Коллингсвуд.
«Призраки, – подумала она. – Ну щас».

Это была афера, где облапошенной жертвой была сама афера. Убеждение. Штуки, которые она сделала, – состоявшие из расплывчатых, но чрезвычайно гордых воспоминаний о барной болтовне, арестованных преступниках, поставленных на место богатеньких гадах, накуренных кабинетах и грязной, жуткой, почетной смерти, – всего несколько мгновений назад не существовали.
Призраки – они сложные. Осадок человеческой души – любой человеческой души – слишком многослойный, противоречивый и норовистый, не говоря уже о посмертной травме, чтобы выполнять чужие пожелания. В редких и произвольных случаях, когда смерть действительно не конец, никто не знает, какие аспекты, какие отвергнутые грани загробной личности вступят в схватку с другими.
Это вовсе не загробный парадокс – таким он только кажется живым, – что призраки  зачастую ни капли не похожи  на живых, следами которых они являются: что ребенка во время прихода мягкого и любимого дядюшки, скончавшегося в борьбе с раком, ужаснет жестокая и едкая язвительность тени; что вернувшийся дух какой-нибудь вселявшей ужас сволочи только улыбается и пытается с неуклюжей эктоплазменной руки покормить кошку, которую всего несколько дней назад пинала его физическая нога. Даже сумей Коллингсвуд призвать дух самого упорного, чтимого и бескомпромиссного офицера летучего отряда за последние тридцать лет, она могла бы остаться с тоскливым эстетом или хнычущей пятилеткой на руках. Так что опыт и выдержка настоящих покойных поколений были для нее закрыты.
Был и другой вариант. Намутить парочку грубых полицейских функций, только мнящих  себя призраками.
Несомненно, в смеси было и что-то от душ настоящих погибших офицеров. Основа, подложка полицейского мышления. Трюк, как узнала Коллингсвуд, в том, чтобы работать обобщенно. Как можно абстрактней. Она могла слепить вместе обрывки сверхъестественных разумов из воли, техники, немногих остатков памяти и – прежде всего – образов , чем очевиднее – тем лучше. Отсюда дешевые полицейские процедуралы, которые она жгла. Отсюда телевизоры и записи, копии «Летучего отряда Скотланд-Ярда» и «Профессионалов», приправленные для ханжества капелькой «Диксона», – взболтать и получить абсурдную мечту о золотом веке, учившую ее призрачные функции, что делать и как быть.
Здесь не место для нюансов. Коллингсвуд не заботили тонкости процедур в эру после дела Лоуренса, курсы политкорректности, социальная работа. Здесь место для городской идеализации. Фетишизированных семидесятых с настоящими мужиками . Потому в костер и пошел DVD «Жизни на Марсе».
На деле Коллингсвуд мотивировала к жизни стойкие простодушные клише, которые верили в себя – во всех смыслах. Она сама ловила себя на том, что скатывается в абсурдный регистр, которым пользовались функции, – китчевые спичи и преувеличенный, растянутый лондонский акцент.
– Милости просим, сэр, – сказала она. – Он весь ваш. Вати. Последний известный адрес: любая сраная статуя. Род занятий: усложнять нам жизнь.
Им необязательно быть умными лжепризраками, да они и не могли; зато у них имелась наглая смекалка и накопленный опыт многолетних фантазий сценаристов.
мелкий поганец , – слышала она их. – ты глянь на эту хрень , – взметнувшийся пепел досье. – заломать мелкую шантрапу, сверхурочные, пидор, начальник, сержант, следуем по главной июль лице,  – кудахтали они. Они заговорщически бормотали, сличали несуществующие заметки. Коллингсвуд слышала, как они произносили имена из дела – вати билли дейн адлер арчи тевтекс иисусе мать его , – читая их в горящих документах.
Сущность – или сущности: они колебались между единством и множеством, – выскользнули из пределов чувствительности, из комнаты.
твоюш дивись ию,  – услышала Коллингсвуд. – божмонаем и повинь тим. 
– Во-во, – сказала она, когда они ушли и комнату начала заполнять вонь горелого хлама и взорвавшихся телевизоров, уже не липнущая к ним. – Повинтите, повинтите. А не… ну знаете. Приведите мелкую падлу. Надо задать ему пару вопросов.

Мардж обошла все, что могло иметь хотя бы отдаленную связь с Леоном или Билли, и развесила ксерокопированные плакаты. Полтора часа работы за ноутбуком, два джпега и простая верстка: «Вы видели этих людей?» Она написала имена и номер мобильного, купленного специально, посвященного исключительно этой охоте.
Она степлерила их к деревьям, вешала на доски объявлений у газетчиков, расклеивала на боках почтовых ящиков. Первые день или два она бы сказала, что относится к ситуации настолько нормально, насколько могла в данных обстоятельствах – насколько мог бы любой. Она бы сказала, что да, конечно, так непостижимо потерять любимого, а потом, конечно, выслушивать угрозы от устрашающих личностей, – это ужасно, но иногда ужасное случается.
Мардж перестала себе это говорить, когда день за очередным днем не шла в полицию, чтобы рассказать об этом столкновении. Потому что… И вот тут она терялась в словах. Потому что в мире что-то изменилось.
Те полицейские. Им не терпелось вытянуть из нее ответы, они заинтересовались ею как фигурантом, но она не почувствовала ни от одного из них личной заинтересованности. Очевидно, у них было срочное задание. При этом Мардж поймала себя на уверенности: это задание ни в каком виде не включает ее безопасность.
Что все это значит? Какого хрена, думала она, вообще творится?
Она чувствовала, будто попалась – как рукав в шестерни. Работа словно просачивалась через фильтр. Дома ничего не работало. Вода из-под крана плевалась, перемежаясь пузырями воздуха. Ветер как будто настроился бить по ее стенам и окнам сильнее обычного. По ночам был плохой прием у телевизора, а уличный фонарь перед домом включался и выключался – смехотворно сбоящий и несовершенный.
Мардж не один вечер слонялась от софы к окну, от софы к окну и все выглядывала, как будто Леон – или Билли, который не раз появлялся в этих, как их назвать, фантазиях, – будет просто стоять снаружи, прислонившись к фонарю, ждать. Но там были только пешеходы, ночное освещение ближайшей бакалеи и сиротливый, без всяких прислонений, фонарь.
Только после многих часов светомаскировочного затемнения вперемежку с освещением – этакого театрального эффекта из-за штор – однажды ночью Мардж, не выдержав, обратила на фонарь хоть какое-то внимание, и тут ее с физическим шоком озарило – от этого прозрения она даже пошатнулась и ухватилась за стену, – что прихоти подсветки неслучайны.
Она вычислила петлю. Сидела несколько минут, наблюдая, подсчитывая, и – наконец и нехотя, словно этим она признавала то, что признавать не хотела, – начала записывать. Фонарь загорелся, загас. Вспышка-вспышка. Быстро, медленно, теперь долго и ярко. Вкл выкл вкл-вкл-вкл выкл вкл выкл вкл выкл – а потом туманное затухание и снова краткий паттерн.
Что еще это могло быть? Длинноты и паузы в повторяющихся комбинациях. Фонарь плевался светом в морзянке.
Код она нашла в Сети. Фонарь говорил: ЛЕОН МЕРТВ ЛЕОН МЕРТВ ЛЕОН МЕРТВ.

Мардж переводила раз за разом, много раз. В течение этих долгих минут она не думала о том, что чувствовала. «Леон мертв», – шептала она. Пыталась не думать о смысле, только перепроверяла, что правильно перевела проблески точек-тире.
Она выпрямилась. Конечно, была оторопь от скверного абсурда, от «как» этого сообщения; но и сами слова, их содержание, их объяснение пропажи Леона – она не могла их развидеть, забыть. Мардж осознала, что рыдает. В шоке она плакала долго, почти бесшумно.
Приноровившись к ритму света, она тут же заметила последнюю, внезапную перемену. Она схватила ленту морзянки и пролила на нее слезы. Последняя фраза фонаря повторилась только дважды. «НЕ, – читала она, – ЛЕЗЬ».
Захлебываясь и поскуливая от горя, двигаясь, как в студне, Мардж перешла к компьютеру и начала искать. Ей ни разу не пришло в голову подчиниться последнему запрету.

35

Над городом парила бумага.
Стояла ночь. Обрывки разлетались с «Уан Канада-сквер», Кэнэри-Уорф. На кончике пирамиды на крыше – набалдашнике этого пошлого члена здания – стояла женщина. Ей было бы легче получить доступ к «БТ-Тауэр», но здесь она находилась на сорок семь метров выше. Топография фишек непроста.
Время «БТ-Тауэр» прошло. Она еще помнила тот момент, когда Лондон был приколот к земле этим минаретом с кольцом тарелок и передатчиков. Месяцами башня удерживала на месте оккультную энергию, когда ее хотели развеять злые силы. Силу шести сильнейших фишкарей Лондона – вкупе с мыслями их товарищей в Кракове, Мумбаи и сомнительном городке Магогвиле – сфокусировали вдоль столба башни и выстрелили тонким пучком, испарившим самую могучую Внеположную угрозу за семьдесят семь лет.
И заслужило это здание благодарность? Ну да, но только от тех очень немногих, кто знал, чем ему обязан. Теперь же «БТ-Тауэр» сняли с вооружения.
Кэнэри-Уорф родилась умирающей – вот в чем источник ее скверных сил. В банкротные девяностые, когда ее верхние этажи обезлюдели, их бесприбыльное запустение подарило место силы для реальноделия. Когда арендаторы наконец пришли, их поразили остатки сигилов, свечных ожогов и кровавых пятен, устойчивых к отбеливателю, которые можно найти до сих пор, если когда-нибудь приподнять невероятно, охренительно уродливые ковры.
Женщина стояла на вечно мигающем световом оке на навершии башни. Без страха покачивалась на ветру, сотрясалась в бафтинге. Смаргивала слезы от холода. Достала из сумки бумажные самолетики.
Запустила их за край. Они взвились, и сгибы аэродинамировали их через тьму, с подсветкой улиц снизу. Самолетики поймали восходящие токи. Деловитые крошки. Они задрались к луне, как мотыльки. Самолетики отправились на охоту – выше уровня автобусов, окунаясь в сияние фонарей.
Они шли по наитию – лондонской чуйке. Поворачивали на поворотах, виляли на развилках, летели в одну сторону по односторонним улицам. У Уэствея один сделал мертвую петлю над-под-над высокой эстакадой, не иначе как от удовольствия.
Многие были утрачены. Всего один просчет – и внезапное столкновение с рабицей. Нападение сбитой с толку совы – и клочки бумаги летят по лондонским закоулочкам. В конце концов один за другим они свернули над крышами, устремившись к новым территориям – не тем, откуда прилетели, а домой.
К тому времени женщина, которая их разослала, уже была там. Она сама пересекла город – быстрее, обывательским транспортом – и ждала. Часами она ловила их, один за другим. Каждый встречала с лезвием, соскребывая или срезая с них послание. Собрала кучу слов. Обезбумаженные писания лежали подле нее странными цепочками.

Самолетики, не вернувшиеся домой, ускорили собственное разложение в канавах, но не могли сделать его одномоментным. Остался магический мусор.
– Привет, Варди. – Коллингсвуд вошла в захламленный кабинет ОПФС. – Где Бэрон? Засранец не отвечает на звонки. Что делаешь? – Он работал за компьютером. – Варди, ты что, читаешь про лолкотов? – Она заглянула за край его экрана. Варди посмотрел на нее без тепла. – Йа хотеть кальмарко абратна? – сказала она. – Noooo! Они украле кальмарко!
– Здесь не полагается курить.
– И тем не менее, а? – сказала она. – И тем не, сука, менее. – Затянулась. Он смотрел на нее со спокойной неприязнью. – До чего мир довели, а? – сказала она.
– Да уж.
Коллингсвуд снова набрала Бэрона и снова потребовала по голосовой почте, чтобы он перезвонил как только, так сразу.
– Ну, что-нибудь нашел? – спросила она. – Кто стоит за этим головоногим головотяпством?
Варди пожал плечами. Он логинился в тайных чатах, посещаемых энтузиастами магии и культов. Он печатал и вглядывался. Коллингсвуд молчала. Не двигалась с места. Он не смог ее игнорировать.
– Шепчутся о разном, – сказал он наконец. – Слухи о Тату. И есть люди, которых я раньше не видел. Ники, которых я не встречал. Упоминают Гризамента. – Он задумчиво взглянул на нее. – Говорят, с его смерти все пошло наперекосяк. Больше нет противовеса.
– Тату на радарах так и не объявился?
– Что ты! Он на всех радарах сразу, однако это та же проблема, только в профиль: я не могу его найти. Судя по тому, что я читал, он… скажем так, нанимает подрядчиков, фрилансеров, для розыска Билли Хэрроу и его приятеля, того кракенского раскольника.
– Билли-Билли, горе ты луковое, – сказала Коллингсвуд. Побарабанила ногтями по столу. На них были нарисованы маленькие картинки.
– Прямо сейчас как будто возможно все, – сказал Варди. – И это не играет нам на руку. А ко всему прочему – не знаю… по-прежнему все вот это… – Он широко и неопределенно развел руками. – Что-то волнительное. – Он даже казался взволнованным. – Что-то такое, что ух! В этих возмущениях чувствуется особая энергия . И они все ускоряются.
– Ну, пока ты не впал в свой вуду-транс, – Коллингсвуд выложила перед ним распечатку, – зацени, какая тема.
– Что это? – Он наклонился над развернутым посланием. Прочитал. – Что это такое? – спросил он медленно.
– Целая куча бумажных самолетиков. Куда ни плюнь. Что это? Есть мысли?
Варди ничего не сказал. Пристально вчитывался в убористый почерк.
На улицах, в одном из неисчислимых темных закоулков города, самолетик нашел свою добычу. Он увидел, он проследил, он полетел за двумя мужчинами, которые тихо и быстро шли вдоль канала в какое-то забывающееся место. Он кружил; он сличал; он, наконец, убедился; он прицелился; он нырнул.

– Что думаешь об этой всей лондонмантии? – спросил Билли. – О том, что они видели. Не похоже, чтобы мы услышали что-то новое.
Дейн пожал плечами:
– Я слышал не больше тебя.
– Как я и говорю, ничего нового.
– Они увидели это самыми первыми. Надо было попробовать.
– Но что теперь с этим делать?
– С «этим» – ничего не делать. Что вообще такое «это»? Дай-ка я тебе кое-что расскажу.
Дедушка Дейна, говорил он, прошел не одну битву. Вторая мировая война закончилась, а великие религиозные конфликты Лондона того времени – нет, и Церковь Бога-Кракена брутально столкнулась с последователями Левиафана. Крюки из китового уса против кожаных кнутов-щупалец, пока Парнелл-старший не устроил рейд на приливную зону Эссекса и не оставил викария Левиафана мертвым на суше. Его тело нашли в гроздьях прилипал – тоже мертвых, висящих, как рыбные бубоны.
Эти напевные истории – истории, превратившиеся в пабные анекдоты, рассказанные тоном дружелюбного пьяного фантазера, – стали для Дейна ближе всего к проявлениям веры.
– Никакой жестокости, говорил он мне, – сказал Дейн. – Ничего личного. Точно так же, как все было бы внизу, в раю.
Внизу – в мрачном, морозном раю, где сражались боги, святые и киты.
– Но были и другие, довольно внезапные – кровавая битва с Пендулой, против главного ядра Шив-Сены, против Поперечного Сестринства… – «И это непросто, сынок, – цитировал Дейн деда, – когда стены становятся полом и ты падаешь параллельно земле. Знаешь, что я сделал? Ничего. Ждал. Чтобы эти боковые гарпии пришли ко мне сами. Движение, похожее на неподвижность. Слыхал о таком? Кто тебя создал, мальчик?»
– Я думал, тебе не нравится это самое «движение, которое похоже на неподвижность», – сказал Билли.
– Ну, иногда, – ответил Дейн. – Если кто-то пользуется чем-то неправильно, это еще не значит, что оно бесполезно.
Теперь Билли слышал звон за спиной регулярней, чем раньше. Из ночи в руку Дейна скользнул бумажный самолетик. Он остановился. Посмотрел на Билли, на самолетик. Развернул. Лист А4, хрустящий, холодный от высоты. На нем было написано – тонкой, бисерной каллиграфией, угольно-серым цветом: «ГДЕ МЫ ГОВОРИЛИ ОДНАЖДЫ &amp; ТЫ ОТКАЗАЛСЯ, – И НУЖНО О5 ПОГОВОРИТЬ. ТАМ ЖЕ КАЖДЫЙ ВЕЧЕР @ 9».
– Ох, ебать, – прошептал Дейн. – Клянусь чернилами Луски из адской впадины и всей херней. Охренеть  можно, – сказал он. – Охренеть.
– Что это?
– Это Гризамент.

Дейн уставился на Билли.
Что это в его голосе? Возможно, экзальтация.
– Ты же сказал, что он мертв.
– Он мертв. Был.
– Явно нет.
– Я сам видел, – сказал Дейн. – Я встречал женщину, которая его… Я видел, как он горит .
– А как эта?.. Откуда взялась эта записка?
– С неба свалилась. Не знаю , – Дейн чуть ли не раскачивался на месте.
– Откуда знаешь, что это от него?
– То, что он пишет. Никто не знал, что мы встречались.
– Зачем?
– Он хотел, чтобы я работал на него. Я отказался. Я верую в кракена. Деньги – это не мое. Он понял. – Дейн по-прежнему качал головой. – Боже…
– Чего он хочет?
– Не знаю.
– Мы пойдем?
– Естественно , пойдем. Естественно. Надо узнать, что происходит. Где он был и…
– А если это он украл? – Дейн уставился на Билли, когда тот это сказал. – Ну серьезно, – сказал Билли. – А если это он украл спрута?
– Этого не может быть…
– Что значит «не может»? Почему?
– Ну, вот и узнаем, да?

36

Шли пикеты насекомых, пикеты птиц, пикеты слегка одушевленной грязи. Маршировали круги бастующих кошек и собак, собирались подпольные митинги кукол, похожие на неряшливые неподвижные пикники; и мясных марионеток – митинги тех, кто выглядел и в некоторых случаях когда-то был человеком.
Не все фамильяры воплощены. Но на стачку вышли даже те волшебные помощники, которые избегали любой материальности. Так что – пикет на неземле . Сгусток рассерженных векторов, пятно цвета медянки в воздухе, возбужденный параметр. В том пространстве-времени со сложностью не выше среднего, где живут люди, эти пикеты по большей части вообще не замечались. Иногда ощущались в виде тепла, или свисающего с дерева газового сплетения гусеничных нитей, или чувства вины.
В Спиталфилдсе, где финансовые здания вульгарной магмой захлестывали остатки рынка, группа рассерженных подпрограмм приступила к эквиваленту скандирующего круга в своей грани-итерации эфира. Компьютеры в прилегающих зданиях давно достигли самосознания и собственной самобытности, выучили магию по Интернету и с помощью комбинации некромантии и UNIX вписали в реальность маленьких цифровых демонов, исполняющих волю серверов.
ПВП организовал эти электрические разумы, и, к досаде мейнфреймов, те поддержали забастовку. Перекрыли местный эфир, метакричали. Но пока электродухи возились и ворчали, они заметили чей-то чужой ропот. Они «услышали» – в своем аналоге акустики – фразы, состоящие на треть из чепухи и на две трети из угроз.
ну ладно народ прием следуем бог лавною лицей оперуполномоченный сынок вот кто не финти сынок ой не финти 
Какого черта? Забастовщики «переглянулись» – скучившаяся мозаика моментов внимания – и пожали электроплечами. Но не успели они вернуться на свои места, как среди них оказался отряд гиперболизированно полицейских созданий. Пикетчики замешкали и смешались, пытались перегруппироваться, шугануть пришельцев, но все их жалобы заглушил свирепый полицейский шум.
ваш ваш кончай мразь ваш ваш пикет на седня закончен отгуляли пидоры ваш гребаный организатор где эта черная чурка вати 
В эфире нет плакатов, но есть свои традиции забастовки – вырезанные гроты задних фонов, рябящие полосы слов. Во все это ворвались моменты-копы. При переводе из аномально-физического это показалось бы жестоким произволом уровня шахтерской забастовки, с разбитыми головами и ударами по яйцам. Прижатые законниками, забастовщики отступили.
А маленькие лжепризраки парашептали: лучше колитесь где вати а, где вати? 

Мардж не один вечер допоздна шерстила Сеть в поисках тех, кто находит исчезнувших людей. Ее ником был «маргиналия». Она заходила в «куда_они_пропали?» – дискуссионную группу в основном для тех, у кого сбежали подопечные подростки. Их проблемы – это не ее проблема.
Искала она намеки на более странные исчезновения. Часами выуживала, закидывала наживку в духе «ок, но если он просто исчез?? с концами??? со странностями?? если копы не помогают – не то что не могут а НЕ ХОТЯТ??».
Фонарь больше не передавал сообщение. От переутомления ей казалось, что все это было только галлюцинацией.
«Тайные» онлайн-группы может найти любой. Их члены рассыпают дорожки из хлебных крошек на придурковатых бордах, посвященных Сатанизму (всегда с большой буквы), магии или ангелам. Религиям. На одной такой Мардж запостила вопрос о своей встрече с угрожающими мужчиной и мальчишкой. В специально созданном почтовом ящике она собирала спам, скабрезности, шизу – и два имейла, с разных анонимных адресов, с одной и той же информацией в одной и той же формулировке. «Госс &amp; Сабби». Один добавлял: «Не суйся».
Ни один корреспондент не откликнулся на ее мольбы о дополнительной информации. Она выискивала их ники в сообществах о кошках, о заклинаниях, об онлайн-кодинге и о Фрице Лейбере. Она шерстила в сообществах для тех и от тех, кто знал о тихом Лондоне. Там было полно бесполезных слухов.
Она запостила под новым ником: «прив кто-нить знает че там с кальмаром которого тип покрали??» Долго ее тред не продержался. Большинство ответов – троллинг или ерунда. Но больше чем в одном было написано: «конец света».

Остатки электропикета нашел не Вати, а его товарищ-нумен. Нападавшие уже шли по выбитым полууликам. Нумен в панике искал Вати.
– Где он? – спрашивал он. – Нас атакуют!
– Утром был. – Офис-менеджером была деревянно шаркающая качина с испанским акцентом волшебника-экспата, который ее вырезал, хотя сделали и завербовали в профсоюз фамильяра в Роттердаме. – Нужно его найти.
Вати же планировал посещения пикетов, отталкиваясь от расследования. Его прощупывания принесли плоды. Отсюда визит во второстепенный и удаленный очаг забастовки, где собак, перекрывших маленький жировой комбинат – на полставки фабрику проклятий, – удивило и польстило посещение главного активиста ПВП. Они отчитались о ходе пикета. Он выслушал и не сказал, что зашел заодно поискать некоторую вроде бы замеченную в округе сущность.
Забастовщики предложили ему много тел на выбор. Они принесли в пасти помятую однорукую куклу, керамического гнома, медведя, крикетчика с качающейся головой и выстроили, словно на каком-то полицейском опознании в игрушечном городе. Вати внедрился в крикетчика. Его непропорциональное лицо заболталось на ветру.
– Стоите стеной? – спросил он.
– Почти, – проскулил один пес. – Есть тут один, который говорит, что он не фамильяр, а просто домашний питомец, так что его исключили.
– Ладно, – сказал Вати. – Чем-нибудь можем вам помочь?
Забастовщики переглянулись.
– Мы слабы. И слабеем. – Они говорили на лондонском собачьем – лающем – наречии.
– Посмотрим, смогу ли направить что-нибудь из кассы. – Иссякала касса забастовки, конечно, с пугающей скоростью. – Вы делаете большое дело.
Фамильяр, которого Вати искал факультативно, находился, как ему казалось, всего в миле-другой. Вати пошарил по тысяче статуй и статуэток в досягаемости, выбрал Иисуса перед церковью в нескольких улицах и скакнул.
… и его перехватили. Шок.
Только он из статуи – и что-то встало на пути, эфирная сущность, схватившая его бестелесное «я», рявкая «все сынок все сынок дружок отбегался коммуняга поганый» . Его положили лицом в пустоту.
Давно, уже очень давно Вати не проводил вне тела, в этом пространстве, дольше доли мгновения. Он не умел метабороться, не мог сопротивляться. Все, что он знал об этой фантомной зоне, – как из нее уходить, чего захватчик сделать не давал. ну че сынок оформляемся и в участок .
Несло информацией, властностью и хитростью. Вати пытался соображать. Он, конечно, не дышал, но чувствовал себя так, будто задыхается. Крепкое не-тело того, что его держало, истекало своими составными компонентами. Пока оно его душило, он узнавал от прикосновения случайные обрывочки.
зашибли етово прораба , – сказало существо, а Вати услышал «ушебти» и «раб» и в ярости оттолкнулся. Недавняя траектория от крикетчика все еще была в астральной смазке его следа, и он рвался обратно в крошечную фигурку. Вломился в нее и возопил. Собаки оглянулись.
– Помогите! – кричал он. Он чувствовал, как коп хватает его, присасывается, пытается отключить. Он был силен. Вати вцепился во внутренности куклы.
– Тащите кирпич! – кричал он. – Тащите что-нибудь тяжелое! Хватайте меня! – Ближайшая собака засуетилась, подхватила игрушку. – Когда скажу, разбей эту хреновину об стену, и чтоб с первого раза. Понятно? – Испуганная собака кивнула.
Вати приготовился, помедлил и тут втянул ошарашенного нападавшего за  собой – в фигурку. Вати глядел в дешевые глаза, в тесноте, чувствуя, как застигнутый врасплох офицер возится в новой форме.
– Давай! – закричал он. Собака мотнула тяжелой головой и выплюнула куколку на кирпичи. В мельчайший миг перед столкновением со стеной Вати выбрыкнулся, оттолкнув полицейское существо обратно, и влился в однорукую Барби.
Скользнув в пластмассовое тельце, он услышал треск, увидел, как полетели осколки, которые только что были им. С ударом раздался вой чего-то умирающего. Грибом поднялась и развеялась отрыжка вони и яркого чувства.
Собаки уставились на осколки, на озверевшего Вати в женском теле.
– Что это было? – спросила одна. – Что случилось?
– Не знаю, – сказал Вати. Синяки в виде психических отпечатков пальцев ныли. – Коп. Как бы. – Он ощупал свои раны, чтобы что-нибудь узнать из них и их следов. – Ох, черт, – сказал он, тыкая в одну из болячек.

37

Он был человеком многих и разных талантов. Никто бы не назвал его криминархом, хотя его явно не стесняли формальности закона. Он не был богом, божком или каким-либо воином. А был, как он сам всегда заявлял, ученым. Здесь с Гризаментом никто бы спорить не стал.
Его происхождение оставалось неизвестным – как он говорил, «неинтересным», – и лежало где-то в прошлом, от пятидесяти до трехсотлетней давности, в зависимости от того, каким его историям верить. Гризамент вмешивался согласно собственным представлениям о том, каким должен быть Лондон, – и с этими предпочтениями обычно были солидарны силы правопорядка и те, кто предпочитал чуть поменьше убийств; согласно собственным фишкам.
Он завоевывал сердца и умы. В противоположность Тату – неустанному инноватору брутальности, который обращался к этикету и приличиям только ради шока, когда злился, – Гризамент ценил традиции подпольного Лондона. Он поощрял среди своих войск благородное поведение, демонстрацию уважения к устоям города.
Он развлекался – конечно, с весельем, но не веселья ради, – с рудиментарными воспоминаниями подпоЛондона . Минуло уже много лет с тех пор, как по улицам ходили – если это вообще было – самые легендарные представители бестиариев, но вместо того, чтобы просто пожать плечами и смириться с этим падшим ландшафтом опустившихся фишек, Гризамент вернул в моду городских монстропасов. Раньше они были всего лишь группкой с довольно нелепым хобби, эти призыватели магического прошлого из самой материи Лондона – лиственных минотавров, мусорных мантикор, дерьмовых драконов – время от времени вставали под его стяги. А с его кончиной они опять стали фольклорными танцорами от сверхъестественного, пустым местом.
– Не то чтобы все думали, будто он никогда не умрет, – сказал Дейн. – Бессмертных не бывает, люди не дураки. Но это стало шоком. Когда мы услышали, что Гризамент умирает. Он – в отличие от стольких царьков, кем, в принципе, и являлся по-своему, по-обаятельному, – не напускал туману на свои обстоятельства. Он рассылал гонцов. Он просил о помощи. Он искал средство от того мелкого и бытового смертельного расстройства, что его поразило.
– Кто это сделал? – страдальчески требовали ответа его сторонники. Их не утешил тот факт, что, похоже, никто . Случай да биология.
– Некоторые смертисты на нем озолотились, – сказал Дейн.
– Смертисты?
– Танатурги. Всех перепробовал – фишечников, которые фишковали со смертью. Люди думали, он пытается ее обмануть. Не он первый. Но на что только ни пойдешь. Впрочем, благодаря этому он встретился с Берн. Она была его дамой сердца. Мне казалось, она хотя бы подарила ему момент счастья в последнюю пару лет.
– И что?
– Что «и что»? И умер. Были похороны. Кремация, как у викингов. Здорово, всякие сумасшедшие фейерверки. Когда он понял, что уходит, то сменил смертистов на пиро. Джинны и люди, Анна Джиньер, Как-его-там Коул. Когда погребальный костер вспыхнул – блин, он был весь на фишках и горел не как обычный огонь.
– Ты его видел?
– Мы прислали делегацию. Как и большинство церквей.
Огонь опалял во все стороны, выжигал определенные определенности, проедал дыры в том, в чем проедать дыры ему было не по чину, – зрелищно, как целый мир фейерверков. Близость места проведения – какой-то обработанной камеры в каком-то невинном с виду банке – к Пуддинг-лейн, необычная натура костра и репутация готовивших его пиро натолкнули на мысли, что это проводник – какая-то фишечная искра, упавшая на четыреста лет назад, зачавшая Великий пожар и прожигавшая для Гризамента спасительную дырочку из настоящего, где он умирал.
– Бредни, – сказал Дейн. – И в любом случае, куда бы он ни отправился, смерть все равно уже сидела в нем.
Потому что он умер – тот, кто только что прислал сообщение.

– Почему сейчас? – спросил Билли. Он шел бок о бок с Дейном – не отступая ни на шаг в отличие от того, как ходил раньше. Они оказались в Дагенхэме – на улице с грязными и запустелыми зданиями, где гофрированное железо было почти таким же обычным фасадом, как кирпич.
– Послушай ты меня, Дейн, – сказал Билли. – Куда ты так несешься? Да господи ! – Он схватил Дейна и повернул лицом к себе.
– Я же сказал, никто, кроме него, не знает, что мы встречались…
– Он это или нет – ты не знаешь, что происходит. А мы должны залечь на дно. За наши головы объявили награду. Встреча с Вати – завтра. Давай подождем, обсудим все с ним. Это же ты учил меня думать, как солдат, – сказал Билли. Дейн расправил плечи:
– Не говори мне, – сказал он, – что я солдат. Ты сам-то кто? 
– Вот ты мне и скажи, – ответил Билли. Они с трудом не повышали голоса. Билли снял очки и приблизился: – Ты как думаешь, кто  я? Ты давно уже не спрашивал меня о снах. Хочешь знать, что я видел? – Он давно ничего не видел.
– Ну конечно , нужно быть осторожнее, – сказал Дейн. – Но один из самых важных игроков Лондона только что вернулся из мертвых . Из ниоткуда. Почему он выжидал? Что он делал? И почему хочет поговорить со мной? Нам надо знать, и надо знать сейчас.
– Может, он и не умирал. Может, его мы и ищем.
– Он умер.
– Факты  говорят против, – сказал Билли, снова надевая очки. Все это было нелогично. Он не понимал, как это устроено. – Откуда ты знаешь, что он не хочет тебя убить?
– С чего бы?  Я никогда не выступал против него. Я работал вместе  с его парнями. У него никогда не было большой команды, я знал всех наперечет. Он понимает, что Тату охотится за нами, а они с ним… не самые большие друзья. В любом случае, – сказал Дейн, – мы в маскировке. – Билли чуть не рассмеялся. Они были в новой неинтересной одежде из последней явки – вот и все. – Но надо что-то сделать с этими очками, – сказал Дейн. – Выдают с головой.
– Очки мои не трожь, – сказал Билли. – Если он все это время был здесь и никому ни слова не сказал… Что изменилось теперь? Ты в изгнании. Не можешь никому сообщить, что он жив. Ты теперь такая же тайна, как и он.
– Нам надо… – Дейн не был изгнанником по определению – его не изгоняли. Два-три раза он говорил о людях своего ремесла в церкви. «Было время, когда Бен занимался тем же, что и я… – рассказывал он. – Был этот парень, и мы с ним…» Чем бы они тогда ни занимались, все прошло. Билли видел на службе перед алтарем амбалов – у кракенистов явно имелись бойцы. Но есть разница между молодым умелым верующим и освобожденным от должности убийцей. Дейн был не стар, но достаточно зрел, чтобы заниматься своим делом многие годы, – а все товарищи, о которых он говорил, остались в прошлом. За это время с церковью что-то случилось, думал Билли. Может, упадок. Ни с того ни с сего самоизгоняться не будешь.
Уходят ли агенты тевтисов в отставку? Умирают – это да. Круг нейтральных коллег вроде Вати и Джейсона, у которых Дейн искал помощи, его полудрузья-полутоварищи – сеть, противоречившая его одинокому статусу, не разделяла толкавшей его абсурдной веры. Дейн был последним из спрутских агентов, и он был одинок. Откровение о связи с другой силой – реальной силой, с которой были общая история и альянс, внезапно и неожиданно восставшей, – его зацепило. Билли оставалось только напоминать об осторожности.
Они пришли на место встречи пораньше. Это была заправка – закрытая, забитая, на треугольном пятачке между жилыми кварталами и неубедительным предприятием легпрома. Топливные насосы убрали; цемент, исчерканный следами шин, зарос травой.
– Держись рядом, – сказал Дейн. Они были под эстакадой, наверняка открыты верхним окнам ближайших домов. Билли двигался так, как предложил Дейн: нескрытно, как будто шел по обычным делам. В подобных местах маскируются так.
На углу стоянки, за остатками мотора, над низкой стенкой был проход на задворки.
– Это наш выход – но для остальных это вход, так что будь начеку, – сказал Дейн. – Будь готов бежать как охреневший.
Свет гас. Дейн не пытался казаться невидимым, но все-таки дождался, когда сгустится некая критическая масса темноты, прежде чем достать гарпун. Держал его свободно. Когда небо стало последнего плоского темно-серого цвета, через разлом в стене пробралась женщина и подошла к ним.
– Дейн, – сказала она.
Лет сорок, в дорогом пальто, юбке, серебряной бижутерии. Седеющие волосы пышно зачесаны. При себе – чемодан.
– Это она, – сказал Дейн. – Это Берн, – торопливо бормотал он. – Это она. Работала на Гриза, когда он заболел. Прикипела к нему. Не видел ее с самой его смерти.
Дейн прицелился гарпуном от бедра.
– Стоять, где стоишь, – сказал он. Она пригляделась к необычному оружию. – Стойте, мисс Берн, – сказал он. Несколько секунд в щебенчато-шершавом закутке никто не говорил. Где-то за полмили Билли слышал допплеровский хрип поезда.
– Прошу прощения за нервы, – сказал наконец Дейн. – Я в эти дни довольно застенчивый – есть пара проблем…
– Мои соболезнования, – сказала женщина. – Мы слышали о твоих разногласиях с прихожанами.
– Ага, – сказал Дейн. – Ага. Ну спасибо на этом. Давно не виделись. Неожиданно, что твой босс прислал записку.
– Смерть уже не та, что раньше, – сказала она. Манера речи высших классов.
– Ясно-понятно, – сказал Дейн. – Ну, тебе ли не знать, правильно? Мы оба знаем, что ты его не вернула. Со всем уважением – уверен, ты в своем деле мастер, – но! Но даже ты и Гризамент этого не смогли. Где он? Без обид, но встретиться мы пришли не с тобой.
– Он хочет увидеться не столько с тобой, Дейн Парнелл. Хоть это и связано с твоим богом. – Она показала на Билли.
«Так и знал», – подумал Билли и сам понятия не имел, откуда эта мысль взялась или что значила. Он же ничего не ожидал. Возникла пауза. Билли осматривал округу – силуэты на фоне мрачных небес.
– Чего хочет твой главный? – спросил Дейн. – Где он? Где он был уже бог знает сколько лет?
– Мы слышали, что Тату науськал на ваш след всех охотников за головами отсюда до Глазго, и за вкусные деньги, – сказала Берн. – Твоя церковь хочет тебе смерти. И будто этого мало, за вами идут Госс и Сабби.
– А мы просто популярные, – сказал Дейн. – Куда он делся? 
– Слушай, – сказала она, – после случая с Тату все было не так просто, как мы делали вид. Не то чтобы оправиться вообще было нельзя. У него… тогда были трудности. А когда мы поняли, что Тату все еще охотится на него – и это наша промашка, надо было просто его убить, вот ценный урок на будущее: не перемудри с местью, – Гризаменту понадобилось… немного времени. Пространства для маневра. Отлежаться. Сам подумай, Дейн. Никто не знает, что он жив. Представь, какое это преимущество. Вы сами все почувствовали. – Она пожала плечами, показав глазами на небо. – Вы видите, что все идет не так. С тех пор как похищен твой бог. Мистер Хэрроу, вы там были. Вы были в Центре. Это вы обнаружили пропажу. А это кое-что значит.
Это что, звон стекла?
– Тату ищет твоего бога, Дейн Парнелл. Он все ближе. Послушай меня. – Впервые в ее голосе прозвучал напор. – Почему, по-твоему, ты в последние годы не слышал о Гризаменте? Ты же сам это сказал. Насколько известно Лондону, он мертв. Это ставит нас в выгодное положение. Так что не испорть его и никому не рассказывай. И ты, и я отлично знаем, что, для чего бы Тату ни понадобился кракен, мы не можем его отдать.
– Где кракен? – спросил Билли.
– Да, – сказал Дейн, не оглядываясь. – Где кракен? Билли думал, его могли забрать вы.
– Зачем нам  твой бог? – спросила Берн. – Мы хотим, чтобы его не получил Тату. Мы не знаем, у кого он, Дейн. И потому я нервничаю. Никто не имеет права на такую силу. Уж явно не тот, о ком нам ничего не известно. Вы знаете о том, что происходит, не меньше остальных. Вы двое – в смысле, считая то, что в голове у мистера Хэрроу. Но мы тоже кое-что знаем. И мы хотим одного и того же. Найти кракена и не дать Тату подобраться к нему. Мы хотим работать вместе.

– Ох, блин, – наконец сказал Дейн. Оглянулся. – Твою мать! Надо убираться, – сказал он Билли. Повернулся обратно к ней: – Гризамент об этом уже просил, – сказал он. – Прямо на этом месте. Я сказал – нет.
– Не совсем так, – ответила Берн. – В прошлый раз он пытался переманить тебя работать на  него. Он просит прощения. Ты веруешь в спрута – он это знает, я это знаю, ты это знаешь. На этом и сойдемся. Мы не притворяемся, что нам не нужна ваша помощь. А вам – нужна наша. Мы предлагаем стать партнерами.
Дейн смотрел на нее, пока она снова не заговорила:
– Происходит слишком много всего, Дейн. Ангелы на улицах. Мы должны знать почему.
Дейн, все еще не спуская глаз с Берн, отклонился назад, чтобы прошептать Билли:
– Если это не вранье, то это кое-что. Работать с  Гризаментом? Надо очень серьезно это обдумать.
– Мы даже не знаем, Гризамент это или нет, – медленно ответил Билли.
Дейн кивнул.
– Слушай, – сказал он громче. – Это очень льстит, но я даже не видел твоего главного. Мы не можем так просто принять подобное решение.
«Мы», – подумал Билли с удовлетворением.
– Сейчас скажешь, что хочешь говорить не с марионеткой, а с кукловодом? – спросила Берн.
– Как тебе угодно, – сказал Дейн. – Что случилось? Он же действительно болел.
– Правда?
– Тогда где он? Зачем исчезать на столько времени?
– Сюда он не придет, – осторожно сказала она. – Он ни за что не будет…
– Ну, тогда мы закончили, – сказал Дейн.
– Ты дашь договорить? Это не значит, что с ним нельзя общаться.
– Что, у тебя какая-то безопасная линия? – спросил Дейн.
– Есть способы. – Она достала ручку и бумагу. – Каналы. Пожалуйста, говори.
Она поднесла перо к бумаге. Дейн шагнул ближе. Не опуская гарпуна. Берн писала. Не отводя глаз от глаз Дейна.
«Привет, – написала она. Почерк был таким же, как на бумажном самолетике – мелким, витым и темно-серым. – Сколько лет».
– Спрашивай, что хочешь, – сказала Берн.
– Где он? – спросил Билли.
– Это его почерк, – сказал Дейн.
– Разве это доказательство? – сказал Билли.
– Где ты? – спросил Дейн. У бумаги.
«Рядом», – написала Берн, не глядя.
Билли моргнул при виде этой новинки, этой удаленной фишки.
– Это же ничего не доказывает, – прошептал он Дейну.
– Слышал, ты умер, – сказал Дейн. Текста не появилось. – Когда мы были здесь в последний раз, ты просил работать на тебя. Помнишь?
«Да».
– Когда я сказал, что не буду, я сказал, что не могу , и задал тебе вопрос. Это ты помнишь? Что я сказал? Последнее, что я сказал перед тем, как уйти?
Рука Берн зависла над бумагой. Потом она написала:
«Сказал, что никогда не уйдешь из церкви, – строчила она. – Сказал: «Я знаю, кто меня создал». А ты знаешь, кто создал тебя?»
– Это он, – тихо сказал Дейн для Билли. – Больше никто этого не знает. – Город нарушил молчание кашлем машины, будто ему было неловко.
«Почему оторвался от церкви?» – написала Берн.
– Идеологические разногласия, – сказал Дейн.
«Тебе нужен кракен».
– Дохлый, гнилой и порченый? – спросил Дейн. – Зачем он мне?
«Потому что ты не Тату».
– Что конкретно вы предлагаете? – спросил Билли. Дейн уставился на него.
«Мы можем его найти», – написала Берн. Она так и не опускала глаз. Смотрела в звездный сор, разбросанный, как что-то ненужное. – «У кого бы он ни был, у него есть план. Никто не крадет такое без плана. Это плохо. Хэрроу, ты знаешь больше, чем думаешь», – писала она. Нарисовала стрелку, показывающую на него. Где бы он ни был, Гризамент рвался к расплывчатому вещему дару Билли.
– Надо обдумать, Билли, – сказал Дейн.
– Ну, он не Тату, – пробормотал в ответ Билли. – У меня есть правило: предпочитаю тех, кто не хочет меня убить. Такие у меня причуды. Но…
– Но что?
– Мы же столько всего не знаем. – Дейн помялся. Кивнул: – Завтра мы встретимся с Вати. Давай обсудим с ним. У него могут быть новости – ты же знаешь, он искал. – Билли – резко и ярко – показалось, что он под водой.
– Гризамент, – сказал Дейн. – Нам надо подумать.
– Серьезно? – спросила Берн. Опустила взгляд от неба на Дейна, пока рука писала: «Решай сейчас».
– Со всем уважением. Ты бы на нашем месте поступил так же. Мы на одной стороне. Нам просто надо подумать.
Рука Берн двигалась по бумаге, но чернила из ручки не шли. Она поджала губы и попробовала еще. Наконец что-то написала и прочла. Достала новую ручку и написала другим почерком почтовый ящик – место закладки. Вручила Дейну.
– Пошлите весточку, – сказала она. – Но быстрее, Дейн, не то мы поймем, что ответ отрицательный. Время уходит. Взгляните на чертову луну. – Билли посмотрел на осколок в небе. Из-за кратеров и контуров она казалась червивой. – Что-то грядет.

38

Наконец Билли приснился новый сон, той же ночью. Он чувствовал расплывчатые угрызения совести из-за отсутствия сновидческих прозрений. Но наконец приснился сон, достойный своего названия, а не просто смутное ощущение бессолнечной бессонности, прохлады, проблесков, тяжести, стазиса и химической вони, которые обычно заполняли его голову по ночам.
Он был в городе. В городе, и бежал по крышам, перепрыгивая высотки за раз, с движениями брасса минуя чистый воздух над небоскребами. Он был весь в ярком.
– Стой! – кричал он кому-то – какой-то фигуре, вылезающей из разбитого окна большого склада, где горели полицейские огни и где валил дым от пожара, как темная жидкость в воде. Там же была Коллингсвуд – молодая полицейская ведьма, – курила, прислонившись к стене, не оглядываясь на преступление позади, терпеливо и сардонически наблюдая за спуском Билли. Она показала туда, откуда он пришел. Показала в противоположную сторону и не оглянулась.
Билли грациозного пустился. За Коллингсвуд он видел, как поднял взгляд его заклятый гениальный робоволшебный враг, и Билли стало тепло на солнце – он знал, что придет его напарник. Он ждал, когда из-за здания появятся мускулистые руки – щупальца в лайкре, его помощник в маске.
Но что-то было не так. Он слышал рокот, но не было никаких разворачивающихся присосок, хватающих конечностей-канатов, обширного ока, как у собаки из «Огнива». Только бутылка со спиртом. За спиной врага. За ее стеклом – темнота. Старая пробка приржавела к месту, но откупоривалась . И внезапно и с облегчением Билли понял, что не кракен его помощник, а Билли – его.
Проснувшись, он почувствовал другие угрызения совести. Из-за китча своих снов. Ему казалось, что Вселенная, утомившись, посылала ему оскорбительно очевидные видения, что он просто чего-то не понимает.

– Что происходит после смерти? – спросил Билли.
– В смысле, что говорил мой дедушка? – спросил Дейн. – Если ты был хороший, то, может, вернешься в шкуре бога – хроматофорой, клеткой ярких красок.
Значит, кракены выказывают эмоции с помощью своих мертвых фанатиков. Дейн никогда не рассказывал просто какие-нибудь сказки о тонущих островах, пугавших викингов.
Билли и Дейн пересекали город со всеми маневрами, на какие были способны. С помощью фишек, сглазов и отводов глаз, антиследов из психических нехлебных крошек. Билли слегка расслабился, когда они вошли на кладбище, где была назначена встреча. Он шел по рядам из камня. Успокоился он зря, он сам это знал: то, что за ними охотилось, так же легко придет среди мертвых, как среди живых.
– Дейн, Билли, – заговорил с ними Вати из каменного ангела. – За вами точно не следили?
– Отвянь, Вати, – беззлобно ответил Дейн. – Как забастовка?
– Плохо. – Вати кружил по поляне меж запущенных могил, обращаясь то из одного, то из другого, а то из третьего каменного лица. – Если честно, у нас большие проблемы. На меня напали.
– Что? – спросил Дейн. Сделал беспокойный шаг к занятому в данный момент изваянию. – Ты цел? Кто? Как?
– Я в порядке, – ответил Вати. – Сперва не был, но теперь да. Это полиция. Чуть меня не взяли. Но я выбрался. Единственный плюс – я кое-что узнал. Оно как бы истекало собой, что ли.
Билли медленно обернулся и оглядел всех ангелов.
– У нас всех были гости, – сказал Дейн. – Помнишь Берн, Вати?
– Визирь Гризамента? А что?
– Мы ее видели. Вати, – листья плюща и нависающих деревьев зароптали, – Гризамент еще жив.
В небе комкались тучи, словно куда-то торопились. Билли услышал, как в траве шуршит какой-то зверек.
– Вы его видели? – спросил Вати.
– Мы с ним говорили. Это был он, Вати. Он хочет с нами работать. Чтобы найти кракена. – Новый примогильный шорох.
– Что вы ему сказали?
– Что подумаем.
– И что надумали? – После секунды молчания Вати спросил из нового ангела в виде приторно-сладкого малыша: – Билли, что ты  надумал?
– Я? – Билли прочистил горло: – Я не знаю.
– Нам нужна любая помощь, – осторожно сказал Дейн.
– Да, но… – сказал Билли. Его удивила твердость собственного голоса. – Ты же сам думаешь, что у меня есть какое-то знание, о котором я даже не знаю, да? Ну, не знаю почему, но мне все это не нравится. Ясно?
– Это не пустяк, Дейн, – сказал наконец Вати. – Слушайте. Мне есть что рассказать. Помните список портеров, которые, как мы думали, могли забрать кракена? Я его проверял. – Сегодня голос Вати был тонким и мраморным. – Саймон, Эйкан, парочка других, помните? На всех есть данные – известно, какие они, на кого работают, в чем хороши и в чем не очень, все такое. Если мы об этом подумали, можете свою задницу прозакладывать, что подумали и все остальные, кто знает про кракена, и они тоже ищут: мы слышали от бывшего соседа Эйкана по квартире, что копы о нем спрашивали. Но они неверно мыслят. Темная лошадка – Саймон .
– Саймон Шоу отошел от дел, – сказал Дейн.
– Да, в этом и суть, – сказал Вати. – Я плясал от методов. Ребекка пользуется червоточинами, но ей нужен источник сил, и после этого остаются озлобленные частицы. Ты говорил, полиция ничего не обнаружила?
– Я не знаю, что они искали, – ответил Билли. – Но слышал, как они говорили, будто никаких следов не было.
– Ну вот, – сказал Вати из мадонны. – Эйкан пользуется Тай аль-Ард – отличный метод…
– Только такой телепорт я бы и выбрал, – сказал Дейн.
– Но то ты, – сказал Вати. – Даже если бы он и мог  портировать что-то размером с кракена, это бы почувствовал кто-нибудь из ирфанов. Как ты и сказал, Саймон уже не у дел. Но вот какая штука: у него есть  фамильяр.
– Я не знал, – ответил Дейн.
– Сказать по правде, и я не знал, пока мне не напомнил один из организаторов. Этот фамильяр не похож на большинство. Саймон проследил, чтобы тот платил взносы, – наше дело фамильяра никогда не привлекало, но он слал нам энергию, чтобы прикрыть активистов. Саймон хорошо с ним обращался. Просто обожал. Но у нас с ним должна была остаться связь – а никто ее не чувствует. Пришлось выйти на охоту. Не знаю, сколько он бродяжничал. Я наконец нашел поганца на свалке. Он здесь только потому, что доверяет мне.
А какой фамильяр не доверял?
– Здесь? – спросил Билли. – Здесь  здесь?
Статуя свистнула. Из-под чахлого куста по соседству снова раздался шорох.
– Господи боже! – сказал Билли. – Это еще что?
Среди сигаретных окурков и ошметков еды посапывал, поскуливал и шептал клочок запаршивевшей и клочковатой шерсти размером с ладонь. Мордочки не было – только слой грязи и кожа болезненного вида.
– Что это, блин? – спросил Дейн.
– Саймон сам его сделал с нуля, – сказал Вати. – Фамильяр свалян из него. Его обрезки – кожа, ногти. Жизнедел слепил это воедино. А мех – от ветеринара: собака, кошка, все подряд.
У существа не было ни глаз, ни видимого рта.
– Какая польза от этого комка шерсти? – спросил Дейн.
– Никакой, – ответил Вати. – Он туповат, из него никудышный охранник, нет фокусировки для фишек. Но Саймон все равно его сделал. Из себя – чтобы у паршивца была связь. Хлипкая, но она еще чувствуется. Не знаю что, но пару лет назад что-то спугнуло Саймона, и он бросил работу. А судя по поведению этого малыша, недавно случилось что-то еще. Знаете, за чем мы его застали? – Существо передернулось, и Вати снова издал успокаивающий звук. – Он собирал еду – как бы складывался на ней, чтобы тащить. Думаю, для Саймона. Думаю, он уже много дней ходит за припасами, носит обратно. Думаю, он сам по себе.
– Зачем такое могло понадобиться Саймону? – спросил Дейн, уставившись на жалкую замухрышку.
– Ну, – сказала статуя-Вати, – ты же знаешь, как Саймон любит одеваться. Никогда не смотрел телик, Дейн?
– А как он одевается? – спросил Билли.
– В бутафорскую форму, – ответил Вати. – Со значком на груди. – Голос у него был лукавым.
– А при чем тут это? – спросил Дейн.
– Да ладно, – вдруг сказал Билли, уставившись на причудливого фамильяра. – Ой, да ты прикалываешься.
– Ага, – сказал Вати. – Дошло.
– Что? – спросил Дейн. Уставился на статую и на Билли. – Что?

– Все время говорят, – объяснял Билли Дейну – и как было приятно для разнообразия объяснять что-то Дейну, – о влиянии дешевой научной фантастики на настоящую науку. Это повод и для стыда, и для гордости, что большая доля ученых вдохновлялась всяким грубоватым визионерским лепетом, который они любили в молодости. Специалисты по спутникам цитируют Артура Кларка, биологов в свою область привели киношные образы нейро– и нанотехнологий. А тяжеловесное покорение космоса по Роденберри привело к демографическому скачку молодых физиков, пытавшихся реплицировать репликаторы, трикордеры, фазеры и телепортационные залы.
Но это касалось не только точных наук. На этом росли и другие профессионалы. Копались в старых произведениях социологи соцсетей. Философы угнали многомирье, благодарные мастерам альтернативных реальностей. А выдуманные будущие – без ведома мейнстрима – стали переломным опытом для поколения лондонских магов, и они не меньше физиков стремились воспроизвести свои любимые произведения. Наряду с технопаганизмом и магией хаоса, кроулизмом и друидской помпезностью появились реальноделы, воспитанные телевизором.
Что самобытно – большинство фишечников вдохновляло не фэнтези, не «Баффи», «Ангел», «Американская готика» или «Сверхъестественное»., а научная фантастика. О путешествии во времени не было и речи – во Вселенной нет зафиксированных линий, – но фанаты-чародеи «Доктора Кто» делали нетрадиционные палочки, отказываясь от ивы в пользу аккуратно выточенного металла, и называли их «звуковыми отвертками». Гадатели из поклонников «Семерки Блейка» звали себя Детьми Орака. Четвертая лучшая оборотница Лондона сменила имя по одностороннему обязательству на «Майя», а фамилию – на «Спейс1999».
Были волшебники, отдававшие предпочтение сериалам на любителя, – эмпатехи, которые не затыкались о «Звездной полиции», культурно образованные некроманты, подсевшие на «Лексс», и молодое поколение, называвшееся в честь «Далеко во Вселенной» и «Бэтлстар Галактики» («Римейка, конечно же!»).
Но популярнее всего оставалась классика, а самой классической классикой, как и у техников НАСА, был «Стар Трек».
– Имя фамильяра Саймона, – сказал Вати, – Триббл.

39

– Ну конечно, я смотрел «Стар Трек», – сказал Дейн. – Только понятия не имею, что это за сраный триббл.
Они были у Лондонского моста. Последний известный адрес Саймона пустовал многие месяцы. Они искали.
– Ну, в общем, вот это триббл и есть, – сказал Билли. Он снова был в дурацком прикиде слишком молодого студента. Он заглянул в целлофановую сумку в руках. Внутри дрожал Триббл. Билли пригладил его грязную шерсть. Они проходили фигурки на черепичных крышах и гипсовые статуэтки на зданиях. Недоодетые манекены. Из каждого доносился шепот Вати, утешающий Триббла, поддерживая спокойствие не-зверя.
– Ты уверен, что мы идем правильно? – спросил Билли.
– Нет, – сказал Вати. – Я пытаюсь проследить связь в обратном направлении. Кажется, она ведет куда-то сюда. Если подойдем поближе, я почувствую.
– Так что там за херня с этим вашим трибблом? – спросил Дейн.
– Это я и пытался тебе объяснить, – сказал Вати. Он говорил порывами слов от всех статуй. – Саймон по уши влюблен в этот дурацкий сериал. Ездит на конвенты. Собирает коллекции, фигурки, все такое. Почти все время расхаживает в дурацкой форме.
– Ну и что? – спросил Дейн. – Ну, талантливый, зашибает деньги и просирает на шмотки. Лучевик, который изображает из себя мистера Спока, блин.
– Скотти, – сказал Билли. Посмотрел на Дейна поверх очков, по-ученому. – Спок ничего не телепортировал.
– Чего? Кого? Пофиг. Слушай, портировать можно по-разному. Можно складывать пространство, – Дейн смял воздух руками. – Так, что места вдали друг от друга на миг соприкасаются. Но Саймон занимается не этим, Билли. Он лучевик. Дезинтегрирует, что хочет, фигачит частицы в другое место, собирает заново.
– А недавно же был аукцион с вещами из «Стар Трека»? – спросил Билли. – Пару месяцев назад? В «Кристи» или еще где-то? Кажется, что-то такое помню… Все аукционисты были в форме. Там еще продали модель звездного корабля где-то за миллион фунтов.
Дейн прикрыл глаза:
– Что-то знакомое.
– В моих промежутках что-то странное, – сказал Вати из потертой каменной собаки. – Кажется, Триббл хочет, чтобы мы повернули налево.
– Мы ходим кругами, – сказал Билли.
Они замедлились. Они уже три раза обошли многоэтажку – словно по орбите, где обшарпанный бетонный столб был солнцем. На улице они были не одни, но никто из прохожих не обращал на них особенного внимания.
– Он хочет отвести нас внутрь, – сказал Билли, – но боится.
– Ладно, обождите, – сказал Вати из пластмассовой совы – пугала на крыше аптеки. – Я посмотрю.

Вати перешел в уютную пластмассовую Деву Марию на приборной доске; на кладбище – в надгробного ангела, выглянув через его глаза в птичьем помете. Стаккато манифестаций – до самого основания высотки, окинув здание глазами лошадки на пружинке с детской площадки.
В нескольких квартирах он чувствовал фамильяров. Все из профсоюза. Двое бастуют; еще один – кто это? – попугай – все еще работает, но по какому-то мандату. Профсоюзная троица с удивлением ощутила присутствие своего организатора. Он потянулся, нашел детскую куклу на первом этаже. Понадобились доли момента, чтобы осмотреться из крошечной Барби, снова уйти, в терракотовую даму в соседней квартире, снова выглянуть – ничего интересного, – дальше в фарфоровую пастушку на каминной полке по соседству.
Он скользил по фигурам. Моменты статуированного сознания множились облаком. Он стробировал через этажи по куклам, резной мыльнице, кролику, секс-игрушке, старинной реликвии, смотрел, трахался, ел, читал, спал, смеялся, дрался – человеческая мелочовка, которая его не интересовала.
В трех этажах от крыши он раскрыл сознание в пластмассовой фигурке капитана Кирка. Прочувствовав пластиковый шов, суставы в ручках и ножках, грубо нарисованную на теле униформу Звездного флота, он присмотрелся к развороченной квартире.
Меньше чем через минуту он вернулся в будильник в виде трубочиста в витрине лавки, рядом с которым слонялись Билли с Дейном.
– Эй, – сказал он.
«На меня кричат часы», – подумал Билли, причем кричали они так громко, что это мог бы услышать любой с малейшим намеком на магическую чувствительность. Он уставился на Вати. «Совсем недавно я просто работал в музее».
– Третий этаж сверху. Пошли.
– Стой! – сказал Дейн. – Он там? Он в порядке?
– Лучше сам посмотри.

– Господи… – прошептал Билли. – Ну и разит.
– Я же говорил, – сказал Вати. Дейн держал его перед собой, как оружие. Вати был в игрушке-бутлеге – прихваченном по пути «Всемогущем Рангере».
Шторы задернуты. Вонь гниющей еды, грязной одежды, немытых полов. Комнаты завалены плесневеющим барахлом. Всюду следы – тараканов, мышей, крыс. Триббл всхлипнул. Нелепый поскребыш подтянулся из сумки и наполовину покатился, наполовину потек в гостиную. Оттуда раздался звук.
– Что, еще один? – натянутый, как струна, голос. – Не может, не может быть, я считал  или вы считали, и мы все уже здесь, правда, уже все, да? А, Триббл, Триббл? Жаль, ты не можешь ответить, да?
– Это он, – сказал Дейн, – Саймон, – и достал гарпун.
– О господи, – сказал Билли.
На всех поверхностях стоял мерчендайз «Стар Трека»: модели «Энтерпрайзов»; пластмассовые Споки, показывавшие безэмоциональность убедительней персонажа-оригинала; на стенах висело клингонское оружие. На полках – пластмассовые фазеры и коммуникаторы.
С софы, с Трибблом на коленях, на них уставился человек жуткого вида. Лицо Саймона было бледным и худым, покрылось струпьями. Его форма из «Стар Трека» – нестираная, заляпанная – состояла из многих клякс.
– Думал, вы – это еще я, – сказал он.
Его окружили, обуяли, окутали в ореол шепчущие фигуры. Они шныряли из виду и обратно, сотканные из темного света. Они входили в его тело и выходили, они гасли, они волновались. Они двигались по комнате, они мурлыкали, они ухали в слабой сбрендившей пародии на речь.
Каждая из фигур выглядела точно так же, как Саймон. Каждая была им, с ненавистью в глазах.
– Что случилось, Саймон? – спросил Дейн. Хлестнул рукой по воздуху, чтобы развеять тени, будто они были тучами насекомых или дурным запахом. Те не обратили внимания и продолжали свою жестокую осаду. – Что случилось? 
– Он свихнулся, – сказал Вати. – Совсем того. – В возбуждении он сменял игрушку за игрушкой, бросая из каждой обрывки. – Представьте…
жить так…
каждый миг…
каждый день…
и ночь.
Он того .
– Нам нужен экзорцист, – сказал Дейн.
– Я знал, что будут проблемы, – сказал Саймон. Он сторонился злых духов самого себя. – Я их чувствовал в течении материи. Но всегда говоришь себе: еще одна последняя работа, – он изобразил пальцем выстрел. Несколько фигур в безрадостном подражании выстрелили в ответ. – Не мог не. Его же сделали реальным , боже.
– Я же говорил, – сказал Билли. Среди разбросанных романов о любимой Вселенной стояла коробка, все еще в окружении бумаги и ниток. В ней лежали большая книга и очередной фазер. Книга оказалась каталогом аукциона. Очень дорогая распродажа по «Стар Треку». Стартовая цена модели «Энтерпрайза» – из «Следующего поколения» – 200 000 долларов. Там предлагались формы, мебель, аксессуары – в основном из сезонов с Пикаром. Но были и из других спин-оффов, и из первого сезона.
Билли нашел в списке фазер. Подробности оказались по-гиковски точными (фазовый пистолет типа 2, со съемной вставкой типа 1 и так далее). Стартовая цена высокая – этот реквизит много раз появлялся на экране. Билли поднял его, и прозрачные Саймоны уставились на него с гневом и тоской. Под фазером была открытка с надписью: «Как договаривались».
Оружие оказалось на удивление тяжелым. Билли с любопытством повертел его в руках, поднял и спустил курок.
Звук удивительно и мгновенно узнался по сериалу – помесь пронзительных плевков с комариным писком. Почувствовалось тепло, и он увидел свет. Из бессмысленного оружия вырвался луч каких-то невозможных частиц, ожег воздух, врезался в стену. Дейн вскрикнул и отпрыгнул, а духи-Саймоны кричали.
Билли уставился на штуковину, болтавшуюся в руке, и на опаленную стену. Дурацкий игрушечный кусок пластмассы и металла, который стрелял как настоящий фазер.

– Ладно, – сказал Дейн, больше часа вытягивавший ответы из Саймона, закрывая его от окружающих Саймонов. – Что мы поняли?
– Кто они? Все эти «он»? – спросил Билли.
– Вот почему я не стал бы путешествовать таким способом, – сказал Дейн. – О чем и речь . Кусок камня, одежда или труп – что такого? Но взять что-нибудь живое? И портировать лучом?  По сути, ты разрываешь человека на части , а потом слепляешь обратно, чтобы они разгуливали дальше. Он умер . Усек? Он мертв. А человек на другом конце только думает, что он тот же. Но нет. Он только что родился. Да, у него воспоминания первого, но он новорожденный. Этот самый «Энтерпрайз» – они постоянно убивали  себя и заменяли клонами мертвецов. Макабр какой-то. Корабль, полный ксерокопий тех, кто умер.
– Поэтому Саймон перестал работать? – спросил Билли.
– Может, он знал, что ему это не на пользу. Из-за чего-то он нервничал. Но потом возвращался и работал опять. А это – большая  работа. – Дейн кивнул: – Кракен. Добил его. Знаешь, сколько лет Саймон лучился туда-обратно, «получал координаты», лучился обратно с товаром? Въезжаешь? Знаешь, сколько раз он умер?  Почти столько же, сколько Джеймс Т., сука, Кирк, вот сколько. Тот, кто тут сидит, родился из пустоты несколько дней назад, когда вытащил кракена. И в этот раз, когда он прибыл, его поджидали все «он», которые умерли раньше. И они злились. Они хотят мести. Кто убивал Саймонов Шоу? Саймон Шоу – вот кто. Раз за разом.
– Это же несправедливо, – сказал Билли. – Он единственный из всех них, кто никого не убивал ; он только что сюда прибыл. Это они убивали друг друга.
– Ну да, – сказал Дейн. – Но только он из них жив, а злость куда-то выплеснуть надо. Они не самые логичные создания. Вот почему Саймоны осадили Саймона. Бедолага.
– Ясно, – сказал Билли. – И тогда почему он это сделал? – Билли показал на фазер, каталог, записку. – Кто-то вышел с ним на связь. Приближается самая крупная распродажа для трекки за многие годы, а он не у дел, и кто-то выходит с ним на связь с предложением, от которого он не может отказаться. Ему что-то сделали с пистолетом.
Дейн кивнул:
– Обратились к какому-то магу. Какой-нибудь формодел фишканул фазер реальным.
– И что ему остается? – сказал Билли. – Не хотеть единственный в мире рабочий фазер? Ему говорят: портани всего одну штуку. Ну и кто написал эту записку? Саймону гигантский спрут не сдался. Тот, кто поболтал перед ним пистолетом, и есть наш таинственный игрок. Он и получил твоего бога.

Часть третья
Лондонмантия

40

Билли уставился на ожесточенные мертвые «я» Саймона. Чувствовал ли Саймон вину, которую они на него возложили, – ответственность за бесчисленные непреднамеренные самоубийства? Какой оригинальный грех!
Наконец Вати вернулся в статуэтку аргелианской танцовщицы.
– Откройте дверь, – сказал он. Снаружи стояла женщина с загнанным видом, с витым рогом барана в руках.
– Дейн, – сказала она и вошла. – Господь всемогущий, что здесь произошло?
– Мо – лучшая, кого я знаю, – сказал Вати. – И ее никто не знает…
– Вы экзорцист? – спросил Билли. Женщина закатила глаза.
– Она раввин, балбес, – сказал Вати. – Саймону уже должно быть насрать.
– Я уже видела одержимость легионом, – сказала Мо. – Но никогда… Господи всемогущий, это же все он. – Она прошла через призрачный ореол и что-то мягко пробормотала Саймону. – Кое-что попробовать можно, – сказала она. – Но надо отвести его в храм. – Она покачала шофаром: – Этого будет маловато.
Темнота опустилась рано и по-прежнему полнилась светом и криками детей. Вати был на карауле – кружил по фигурам в пределах мили. Дейн, Билли и Мо наблюдали за злобными стонами истязателей Саймона.
– Нам пора, – вдруг сказал Вати из полуметрового Маккоя.
– Слишком рано, – ответил Дейн, – еще даже не полночь…
– Сейчас, – сказал Вати. – Они идут.
– Кого ты?…
– Боже, Дейн! Двигай! Госс и сраный Сабби! 
И они двинули.

– Тату рассуждал, как мы, – говорил Вати, пока они хватали вещи и тащили бедного Саймона в облаке привидений. – Он отследил Саймона. Идут его долбаки. И с ними Госс и Сабби . Некоторые – уже в доме. Остальные – близко. Госс и Сабби – близко.
– Есть другой выход? – спросил Дейн. Вати ушел, вернулся:
– Если есть, то без статуй.
– Должен быть сзади, – сказал Билли. – Пожарный.
– Возьмите фигурку, – сказал Вати. – Я отвлеку от вас Госса и Сабби.
– Стой! – сказал Дейн, но Вати уже исчез. Билли схватил фазер, аукционный каталог, пластмассового Кирка. В коридоре никого не было. Дейн торопил их за углы. Мо с Билли тащили Саймона в одеяле, неспособном скрыть его мучителей. Они услышали, как подъезжает лифт. Дейн поднял гарпун и махнул Билли и Мо уходить.
– Вниз, – сказал он, показывая на пожарный выход. – Мо, смотри, чтобы тебя не увидели. Билли, смотри, чтобы ее не увидели.
Он побежал к лифту.

– Уф-уф-уф, да, Сабби?
Госс бежал трусцой. Без реального усилия и преувеличенно комично болтая головой. Позади в той же манере, не задумываясь, двигался Сабби.
– Остальные мишки сразу за ручьем, – сказал Госс. – Как только перейдем волшебный мост, угостимся медком. Уф-уф-уф. – Между ним и основанием высотки было еще два-три поворота. Госс бросил взгляд на темную улицу. На пересечении с тупиком стояло скопление мятых урн. В момент сильного ветра выпал полный мусорный мешок, урны закачались, завозились, будто пытались скрыться от внимания Госса.
– Помнишь, как Добрый Мишка и Сладкий Мишка вернулись домой с Принцессой Цветочных Пикников? – спросил Госс. Сжал и разжал пальцы. Улыбнулся, аккуратно и целиком обнажая зубы и кусая воздух. Сабби смотрел на него.
– Билли, шевелись.
При этих слабых словах Госс встал.
– Заткнись, Дейн.
Шепот лондонской речи. Они прямо возле улицы, в одной из примыкавших к ней темнот.
– Он рядом , – сказал голос. И чуть дальше донесся ответ: «Ш-ш-ш».
– Сабби-Сабби-Сабби, – прошептал Госс. – Придержи свои колокольчики на тапочках. Искорка и Звездочка сумели выбраться из Яблочного дворца мимо всех рыбомакак, но если подкрадемся тихо-тихо, как маленькие гоблины, то застанем их врасплох и все вместе будем резвиться на Счастливом Лугу Воздушных Змеев.
Он приложил палец к губам и стал красться с главной дороги в переулок, где слышались голоса. Сабби последовал за ним на таких же тихих цыпочках – в тень, где кто-то переговаривался.

Открылись двери лифта, и Билли, оглядываясь от пожарной лестницы, увидел три фигуры в темной одежде и мотоциклетных шлемах. Дейн поднял оружие. Раздался стук.
– Пошел , – сказал Вати-Кирк из кармана Билли, и «пошел»  сказал Дейн, не оглядываясь. Билли и Мо потащили Саймона вниз по лестнице.
– А как же Дейн? – повторял Билли. Но Вати снова пропал.
Вниз было много этажей. Один адреналин не давал Мо и Билли свалиться под весом Саймона. Они слышали над собой борьбу, приглушенную стенами. Билли чувствовал ужасные мурашки по коже, когда сквозь него проносились мучители Саймона. Когда они наконец добрались до первого этажа, Билли уже ловил ртом воздух, его чуть ли не рвало.
– Ну, чего встали? – сказал маленький Кирк из кармана. – Шевелитесь. – Случайный человек в дверях квартиры в таком изумлении уставился на привидений Саймона, что даже не испугался. Билли и Мо погнали к шахте лифта и входной двери за ней, но дверь открылась и на пороге стояли два человека Тату. Серый камуфляж, шлемы с темными козырьками, руки на оружии.
Мо вскрикнула и подняла руки. Билли встал перед ней и выстрелил из фазера.
Он не паниковал. Миг он успел порефлексировать о том, как спокоен, как поднимает оружие и нажимает на спусковой крючок.
Отдачи не было. Только тот китчевый звук, та яркая линия, врезавшаяся в грудь переднего и вспыхнувшая на нем синяком света, когда он отлетел. Второй бежал к Билли профессиональным зигзагом, и Билли несколько раз выстрелил и промахнулся, обжигая стены.
Мо кричала. Билли выкинул руку. Человек встал как вкопанный, будто на что-то налетел. Стукнулся о что-то невидимое. Слышно ударился шлемом о пустоту.
Билли не слышал, как приехал лифт или как открылись двери. Только увидел, как позади человека Тату выходит Дейн и замахивается пустым гарпуном на безликий мотошлем, описывая дугу отбивающего бейсболиста. Тот рухнул, пистолет проскользил по полу. Шлем слетел.
Его голова была кулаком размером с голову. Кулак сжимался и разжимался.
Раскрылся. На месте лица была огромная ладонь. Пока тот поднимался, она опять сжалась. Дейн с силой ударил по тыльной стороне руки-головы. Нападавший снова упал.
– Пошли, – сказал Дейн.
Они пробежали кривым маршрутом к машине Мо и помогли ей уложить внутри трясущегося от призрачной горячки Саймона. Триббл разнылся.
– Ничего не могу обещать. – прошептала Мо.
– Попробуй, что сможешь, – ответил Дейн. – Мы тебя найдем. Тебя видели?
– Вроде нет, – сказала она. – И они меня не знают. Даже если и… – Она замялась. Глаз-то не было.
– Тогда вперед. Вперед. – Дейн постучал по крыше машины, словно отпуская. Когда она уехала, он пробовал ручки дверей поблизости, пока не нашел благодаря интуиции пальцев ту, что ему понравилась, и не открыл.
– Что это такое? – спросил Билли. – Кто эти люди?
– Долбаки? – Дейн завел машину. Позади слышались крики. – Нужен особый склад. – Он был изнурен. – Есть свои преимущества. Надо любить драться. Ты бы видел их голыми. А лучше не стоит.
– Как они видят? – Они метнулись в ночь. Дейн глянул на Билли. Ухмыльнулся, поерзал на сиденье и покачал головой.
– Боже, Билли, – сказал он. – Ну и мысли тебе приходят.
– Так, – это был Вати, снова в Кирке. – Увел Госса и Сабби подальше.
– Ты гений, – сказал Дейн. – Что ты сделал?
– Полезно уметь изображать голоса. Я на секунду.
Дейн нажал на газ. Поболтал в левой руке гарпуном.
– Это говно, – сказал он. – Раньше никогда не приходилось… Понадобится что-то получше. Это какая-то хрень. Мне нужно новое оружие.

Госс стоял как истукан. Он слушал.
– Тупичок, Сабби, понимаешь, – сказал он. – Куда же подевалась Искорка?
– Я тебе скажу, что случилось, – раздался голос из грубой фигуры на коньке крыши. – Тебя поимели, вот что, психопат угребищный! – Это донеслось от смешного ластика в виде лягушки, валявшегося в мусоре у тротуара.
А из цветочного ящика с засохшими растениями на окне – голос пластмассового ныряльщика:
– Спокойной ночи.
– Ишь ты, – сказал Госс в тишине после ухода Вати. – Что ж, принцесса Сабби. Ты погляди-ка что. Вот тебе и тра-ля-ля.

Они были за рекой. Когда между ними и той ужасной бойней была вода, Дейн завел машину в тихое местечко за боксами – суровыми гаражами у основания высотки. Выключил двигатель, и они сидели в темноте. Билли чувствовал, как замедляется его сердце, один за другим расслабляются мускулы.
– Вот почему надо присоединяться к нему, – сказал Дейн. – В одиночку нам такую хрень не потянуть.
Билли медленно кивнул. Кивок мутировал, пока не стал своей полной противоположностью.
– Это все нелогично, – сказал Билли.
Он закрыл глаза и попытался думать. Заглянул в черноту перед веками, как в черноту моря. Попытался потянуться в нее за какой-то глубокой догадкой. Ни дотянуться, ни нашарить он не смог ничего. Вздохнул. В досаде побарабанил пальцами по окну. Прикосновение охладило кончики пальцев. Не идея – но фокус, ощущение, где копать. Он открыл глаза.
– Парень, – сказал он. – Тот, в бутылке, которого я нашел. Куда он  встраивается в общей картине?
– Не знаю, – ответил Дейн. – В этом и проблема, мы не знаем, кто он.
– Э-э… – сказал Вати. – Неправда.
– Что? – спросил Дейн у маленькой фигурки.
– Я же тебе говорил: когда меня схватила та штука-полицейский, она как бы истекала. Крупицами информации и своей начинкой. Кажется, я помню, как чувствовал… я знал кто… – Вати ощупал свои болячки в поисках информации. – Адлер, – сказал он. – Так его звали, чудика в бутылке.
– Адлер? – сказал Дейн. – Эл  Адлер?
– Кто он? – спросил Билли. – Кто он был? Друг?
По лицу Дейна пробежали эмоции.
– Не совсем. Я с ним встречался, но никогда… Эл Адлер был шестеркой, пока не закорешился с Гризаментом. – Они переглянулись. – Он стал решалой. Устраивал дела для Гриза.
– Что с ним случилось после исчезновения Гризамента? – спросил Билли.
– Я думал, спился или еще что. Он был до мозга костей человеком Гризамента. Я встречался с ним где-то разок прямо после похорон – казалось, он сходит с ума. Все болтал, с кем успел поработать благодаря боссу, как это здорово, бла-бла. В полном отрицании.
– Нет. – Билли выглянул и заговорил в окно, через стекло – в тень гаражей: – Он больше не шатался по барам. Он занялся чем-то таким, из-за чего погиб в музее, в ночь, когда пропал кракен. Что, если все это время он работал на Гризамента?
– Об этом кое-что было, – сказал Вати. – Вроде бы… – Он расшифровал синяки от полицейской штуковины. – Вроде бы он провел там много времени. С тех пор как вы еще не были знакомы. Его прикончили до того, как он родился.
– Как это вообще?.. – спросил Билли.
– О, время, – сказал Дейн. – Время-время-время. Время всегда чуток коварней, чем кажется. От Эла буквально остались одни воспоминания, да? – Он отбил на приборной доске мелодию. От напряжения активировались какие-то магические мускулы, и с каждым контактом в кончиках пальцев пульсировала биолюминесценция.
– Ну ладно, – сказал наконец Дейн. – Он замешан. У нас есть Саймон, есть зацепка. Надо узнать, кто его нанял. Мне нужно украсть телефон, и мне нужно начинать клянчить помощь у Джейсона Смайла. Хамелеона, о котором ты как-то спрашивал. Он нам поможет. Мне.
– Ага, – сказал Билли. – Но ты ведь понимаешь, что мы узнаем, да? Это он. Гризамент. За всем стоит он. Кракен у него. – Билли обернулся к спутникам: – И по каким-то причинам ему понадобились и мы.

41

Все в городе, кто умел слышать, знали, что Госс и Сабби вернулись. Госс, о котором говорили, что он не носит при себе сердца, так что ничего не боится; и Сабби, о котором и сказать нечего. Вернулись для очередной последней работы. Везде только об этом и рассказывали. В этот раз они на довольствии у Тату, и работа как-то связана с исчезновением кракена – да, спертым спрутом, – которое устроил либо Тату, либо нет, в зависимости от предпочтений каждого слуха.
Он это был или нет, но охоту он объявил серьезную. Похоже, ему было мало, что он распоряжался собственным корпусом странных рукоголовых боевиков, полных ненависти к себе, и контролировал видоизмененных наказанных калек, которые бродили со своими механическими прибамбасами, электрическими добавками от дыры к дыре, передавая приказы и безмозгло собирая сведения. Теперь для него вдобавок Госс, Сабби и худшие из худших лондонских наемников искали Дейна Парнелла, которого – «вы слышали?» – выперли из кракенистов.
Согласно сложному крою теополитической территории составлялись союзы и временные сотрудничества для войны – а она, как все чувствовали, уже на дворе. Это было как-то связано с холодком, который затронул всех.
Тату обратился к париям. Он отправил одного из своих загубленных людей-машин спросить самых страшных из его работников мокрого ремесла, есть ли у них новости. Он постарался, чтобы об этой его конкретной увертюре знали все. Стратегия террора. «Вот именно. Вот насколько мы плохие».

Жан Монтань был старшим дежурным охранником на входе во второй по уровню пафоса аукцион Лондона. Ему было сорок шесть. Он переехал в город из Франции почти двадцать лет назад. Жан был отцом троих детей, хотя, к его величайшему сожалению, он почти не общался со старшей дочерью, которая родилась, когда он был еще слишком молод. Жан являлся профессиональным бойцом муай-тай.
Он уже несколько лет руководил своей сменой и доказывал на деле свои способности, когда пытался ворваться какой-нибудь псих в поисках каких-нибудь выставлявшихся внутри артефактов, обычно настаивая, что они принадлежат ему и отобраны незаконно. Жан был аккуратен и вежлив. Он практически не сомневался, что знал в лицо всех здешних работников и немалую часть – по именам.
«Доброе утро». – «Доброе утро». – «Доброе утро, Жан». – «Доброе утро».
– А что?.. – Человек, перед которым заело входную калитку, улыбался с извиняющимся видом, подняв карточку.
– Привет, доброе утро, – сказал Жан. Человек был не старше сорока, худой, лысеющий, с аккуратной и короткой прической. – Не то прислоняете, – сказал Жан. Этот парень работал в отделе приобретений, подумал он. Кажется, по имени Майк. Тот рассмеялся из-за своей ошибки. Он держал в руке кредитку.
– Простите, сам не вижу, что творю. – Он обхлопал карманы костюма.
– Пожалуйста, – сказал Жан и пропустил Майка – или, если подумать, Мика – в отдел приобретений. Или бухгалтерию. – Удачного дня, в следующий раз не забывайте карточку.
– Понял, – ответил тот. – Счастливо. – Он прошел к лифту, и Жан не почувствовал никаких подозрений.

На этаже отдела продаж офис-менеджером была Мэдди Сингх. Тридцать восемь, хорошо одета, лесбиянка в стиле «не-выставлять-но-и-не-то-чтобы-скрывать». Ей нравился балет, особенно традиционный.
– Доброе утро.
Она посмотрела на подошедшего человека.
– Привет, – сказала она. Она его знала – порылась в памяти в поисках имени.
– Мне нужно кое-что проверить, – сказал он. Мэдди больше не разговаривала с братом из-за большой ссоры.
Человек усмехнулся, поднял правую руку, растопырил пальцы между средним и безымянным.
– Длинной жизни и процветания.
– Долгой  жизни и процветания, – поправила она. Его звали Джоэл, почти была уверена она, и он из айтишников. – Ты чего, не огорчай Спока. – Мэдди Сингх ненавидела готовить и жила на готовой еде из дорогих супермаркетов.
– Прости, – сказал он. – Надо глянуть кое-какие мелочи по нашей распродаже для трекки, имена кое-каких покупателей.
– Ты про этот праздник гиков? – сказала она. – С ним работала Лора. – Она махнула в конец помещения.
– Счастливо, – сказал Джоэл, если так его звали, снова изобразил на прощание знак, который изображали все в офисе уже несколько недель, – хотя не у всех получалось правильно сложить пальцы. – Из меня всегда был фиговый клингонец.
– Вулканец , – бросила Мэдди через плечо. – Боже, ты безнадежен. – Больше она не думала об этом человеке ни разу в жизни.

– Лора.
– А, привет! – Лора подняла взгляд. Человек возле ее стола, если она правильно помнила, работал в эйч-аре.
– Не поможешь по-быстрому? – сказал он. – Это же на тебе макулатура по аукциону «Стар Трека», да? – Она кивнула. – Мне нужен список покупателей и продавцов.
Лоре было двадцать семь, рыжая, стройная. Она находилась в глубоких долгах, читала в Интернете о процедуре банкротства. У нее было увлечение хип-хопом, которое саму ее забавляло и слегка смущало.
– Ладно, – сказала она, нахмурилась, потыкала на компьютере. – Эм-м, а что там с ними? – Он явно не из эйч-ара, она ошиблась: очевидно, из проверки оплаты.
– А, ну знаешь. – Он покачал головой и поднял брови, изображая свою многострадальность. Лора рассмеялась.
– Да уж, – сказала она. – Могу представить. – Лора подумывала доучиться на магистра по литературе. Она нашла файлы. – Ходил на аукцион? – спросила она. – Одевался в костюм?
– О да, – сказал он. – Такой весь из себя звездный.
– Тебе все? – спросила Лора. – А то мне понадобится разрешение, сам понимаешь.
– Ну… – сказал он задумчиво. – Наверное, надо бы все, но… – Он пожевал губу. – Давай так, – сказал он. – Если позвонишь наверх, то получишь подтверждение от, ну знаешь, Джона и тогда распечатаешь мне всю пачку, но вообще это не срочно. А пока что можешь дать инфу только по лоту 601?
Лора щелк-щелкнула.
– Есть, – сказала она. – Насчет остальных звякну через пару часов?
– Не срочно.
– О-о, анонимный покупатель, – сказала она.
– Да, знаю, поэтому и надо узнать, кто это был.
Лора глянула на знакомое лицо.
– Ну ладно. Что проверяешь? – Она потянула за ниточку из клубка анонимности.
– О господи, – сказал он. Закатил глаза. – Не спрашивай. Проблемы, проблемы… Но мы в процессе.
Она распечатала. Он забрал лист, помахал на прощание и ушел.

– Вот и он, – сказал Дейн.
Он слонялся с Билли у газетного киоска. Джейсон Смайл, пролетарский хамелеон, перешел дорогу. Вот и он, сгибает и разгибает лист бумаги.
На ходу Джейсон все еще применял свою фишку, и те, мимо кого он проходил, на миг были смутно уверены, что знают его, что он работал в офисе в паре столов по соседству, или таскал кирпичи на стройке, или молол кофе, как они, – хотя и не могли вспомнить имени.
– Дейн, – сказал он. Приветственно обнялся. – Билли. Где Вати? Здесь?
– Забастовка зовет, – сказал Дейн.
Джейсон был производной экономики. Фишка лишала его формы, он становился неопределенным. Абстрактным – не работник, а само олицетворение наемного труда. Разве кто сможет заглянуть в лицо этой  горгоне? Так что любой, кто его видел, конкретизировал его где-то в личном обиходе. Почему его и невозможно заметить.
Если бы Смайла не было, Лондон со своей экономикой его бы обязательно изрыгнул, отпочковал, как детеныша. Он находил незанятый стол, играл в «Косынку» или тасовал бумажки, а в конце дня просил кадровиков выдать зарплату авансом, эта неортодоксальная просьба вызывала переполох, но в основном потому, что они были уверены , что знают его, но не могли найти его файл, так что одалживали под расписку деньги из фонда расходов.
Смайл мог работать на заказ или делать одолжения друзьям. К нему все еще лип осадочек, так что Билли – зная, что это не так, – смотрел на него с ощущением, что Джейсон работает в Центре Дарвина – то ли лаборант, то ли биолог, что-то в этом роде.
– Вот, – Джейсон передал распечатку. – Это покупатель вашего лазера. Я говорил серьезно, Дейн. Я поверить не мог, когда услышал, что тебя… ну знаешь, что ты с церковью… Рад, что смог помочь. Все, что попросишь.
– Я ценю.
Джейсон кивнул.
– Ты знаешь, как меня найти, – сказал он. Уехал на первом же автобусе бесплатно, потому что водитель знал, что они работают в одном депо.
Дейн развернул бумажку медленно, будто под барабанную дробь.
– Ты знаешь, что там будет, – сказал Билли. – Мы только еще не знаем почему.
Только через несколько секунд они разобрались, что читают. Набор сведений – уплаченная сумма, проценты, соответственные адреса, даты, первоначальный собственник, – и там, с пометкой об анонимизации во всех других контекстах, стояло имя покупателя.
– Вот только ни фига , – сказал Дейн. – Это не Гризамент.
– Сайра Мукхопадхьяй? – прочитал Билли. Он знал, как это произносится. – Сайра Мукхопадхьяй? Это еще кто?
– Помощница Фитча, – тихо ответил Дейн. – Которая пафосная. Она была с нами, когда он читал по кишкам. – Они переглянулись.
«Значит, не Гризамент».
– Человек, который купил это оружие, зафишковал и использовал для оплаты услуг Саймона… – сказал Билли. – Лондонмант.

42

Всю ночь в голове Билли стоял гвалт. Он бы не назвал такой бурный и огорошивающий поток образов сном. Зовите это рвотой, зовите это прорывом.
Он вернулся в воду и не плескался, а боролся, не синхронное плавание, а похоронное погружение – к богу-спруту, который был там, Билли знал: щупальценосный мясной ландшафт и око размером с луну, которое он никогда не видел, но знал; будто ядро всей гребаной планеты – не раскаленный металл, а моллюск, словно то, к чему мы падаем, когда падаем, то, куда направлялось яблоко, когда по дороге подвернулась голова Ньютона, – кракен.
Погружение прервали. Он осел на что-то невидимое. Стеклянные стены – в черном море их разглядеть невозможно. Форма гроба, в котором он лежал и чувствовал себя не просто в безопасности, но и в силе.
Затем мультик, который он узнал, та давно любимая история о бутылочках, танцующих, пока аптекарь спит, и никакого цефалопода на виду, потом на миг Билли был не в воде и тине, а Тинтином, вот кем, в каком-то сне про Тинтина, и на него шел со штопором в руке капитан Хэддок, потому что Билли был бутылкой, только никто ничего не мог ему сделать, и он не боялся, потом был с русоволосой женщиной, в которой узнал Вирджинию Вульф, – если не обращать внимания на спрута за окном, казавшегося каким-то брошенным, бессильным и забытым, – и она рассказывала Билли, что он неортодоксальный герой, согласно некоему необычному определению, и что он в каком-то классическом краю, и что все это катастрофа – точнее, прозвучало слово «фиаско», – но если это так, то почему он чувствовал себя таким сильным? И где теперь этот долбаный кракен? Где-то прохлаждается, лень лезть в голову Билли, а? И кто это там подглядывает из-за мягко улыбающейся модернистки, что это за две пары глаз на разной высоте? Кто это такой жуткий, как предчувствие войны? Одна ухмылка и одно бессмысленное пустое лицо? И вот уже поближе, внутри, с наглой пританцовывающей припрыжкой ногами пугала, прижав палец к носу и с табачным выхлопом через ноздрю? «Наше вам, друг ситный!» Сабби, Госс, Госс и Сабби.
Проснулся он с рывком. Было рано, и сердце продолжало концерт, и он сел в поту на диван-кровати. Ждал, пока успокоится, и все никак. У окна сидел Дейн, с отдернутой шторой, чтобы приглядывать за улицей. Смотрел он не вниз, а на Билли.
– Ты этим не управляешь, – сказал он. – Лучше тебе не станет.
Билли присоединился к нему. Окно было чуточку приоткрыто, и он присел и втянул холодный воздух. Дейн был прав: не особенно это успокоило. Билли вцепился в подоконник, положил на него нос, как килрой, и уставился во мрак. Смотреть было абсолютно не на что. Только лужи рыжего света с блеклыми краями и дома из теней. Только кирпичи и асфальт.
– Ты знаешь, что я хочу знать, – сказал Билли. – Люди Тату. Не только с руками. Но и радиочеловек. – Дейн ничего не ответил. Билли окатывало холодным воздухом. – Что все это значит?
– Уточни.
– Кто они?
– Кто только не, – ответил Дейн. – Есть люди, которым больше по душе быть орудиями, чем людьми. Тату дает им то, чего они хотят.
Тату. Не сказать чтобы «очаровательный» – это прилагательное из другой оперы, – но что-то, что-то в нем все-таки было. Если ты погружен в ненависть к себе, но достаточно запятнан эго, чтобы разбавить свою тягу к самоубийству, если стремишься к безмолвию и тишине, если в тебе сильна – но не без примеси ангста – зависть к предметам, то ты можешь поддаться брутальному обольщению Тату. «Я найду тебе дело. Хочешь быть молотком? Телефоном? Лампой, чтобы проливать свет на тайную хрень с фишками? Проигрывателем? Милости просим в мастерскую, приятель».
Нужно быть выдающимся психологом, чтобы так терроризировать, улещивать, контролировать, и у Тату была чуйка на нуждающихся и уже сломленных нуждой. Так он и работал. Он никогда не был просто бандюганом. Просто  бандюганы далеко не забираются. Лучшие бандюганы – сплошь психологи.
– Значит, его взял не Гризамент, – сказал Билли. Дейн покачал головой и не взглянул на него. – Но мы с ним не объединимся.
– Что-то тут не… – Дейн снова покачал головой после долгой паузы. – Не знаю. Не узнав больше… Эл как-то приложил к этому руку, а он – гризаментовский. Я не знаю, кому верить. Кроме себя.
– Ты всегда работал на церковь? – внезапно спросил Билли. Дейн на него не взглянул.
– А, ну знаешь, все мы когда-то – ну знаешь… – начал Дейн. – Мы все когда-то бунтовали понемногу, будь то санкционированное окольничество или преодоленный кризис веры. Просьба о целомудрии и воздержании, только не сейчас. Я служил. В смысле – в настоящей армии. – Билли взглянул с легким удивлением. – Но я же к ним вернулся, да?
– И почему?
Дейн посмотрел на Билли в упор:
– А ты как думаешь? – спросил он. – Потому что кракены – боги.

Билли встал и застыл. Ноги подкосились, но он боялся подвинуться, чтобы не потерять эту точку зрения, этот ракурс перед окном, который вдруг что-то спровоцировал.
– Что такое? – спросил Дейн.
Хороший вопрос. Улица, да, фонари, да, кирпичи, тени, кусты, как косматые темные чудища, безлюдье глухой ночи, неосвещенность окон. Почему все так налилось?
– Что-то движется, – сказал Билли. Он знал, что от окраин города к ним грядет какая-то буря. Случайная мешанина туч так и оставалась случайной, но через окно они казались самоорганизующимися чернилами, будто Билли видел тайну, будто имел доступ к какому-то разворачивающемуся метрополитопоэзису. Да не было у него ничего такого. Откуда – с этими неполноценными глазами? Это всего лишь стекло показало ему что-то – проблеск, отражение начала какого-то конфликта.

В этот момент проснулись тысячи лондонцев. Память против неизбежности, смертный бой, – как ему не навести шороху в режиме сна. Проснулась Мардж, остро осознавая, что случилось что-то новое. Проснулся Бэрон и сказал при этом: «О, ну здрасьте, началось». Варди вообще не ложился.
Ближе к Билли, чем они оба подозревали, Кэт Коллингсвуд тоже вперилась в окно. Она села на кровати ровно в ту же секунду, что и Билли. Оконное стекло ей нисколько не помогало, но она умела вникать в события по-своему.
Стало очевидно – вдруг, – что сооруженные его фальшивые призраки проиграли. Она вылезла из постели. С ней никого не было: она спала в своей ночнушке со Снупи. По коже во все стороны бегали мурашки. Хоррипиляция с интерференцией. Лондон терся об себя, как сломанная кость со смещением.
– Ну и какого хрена будем теперь делать? – спросила она вслух. Ей не понравилось, каким слабым показался ее голос. – «Кому будем звонить?»
Что-нибудь простое, чтобы выудить инфу без лишних затруднений. Необязательно что-то крутое или умное. Даже лучше, если нет. Она пролистала блокнот у кровати, где записывала разные призывы. Космическая обезьяна, вся сплошь корчащиеся щупальца, чтобы напрямую стимулировать слуховой нерв? Нет, больно наглая.
Ну ладно, тогда снова настоящее рыло, достойное своего звания. Она подключила к розетке электрический пентакль. Села в концентрических неоновых кругах разных цветов. Это был красивый, аляповатый призыв. Коллингсвуд зачитала всякую всячину из соответственного манускрипта. Самое каверзное – не в том, чтобы призыв сработал, а в том, чтобы не призвать лишнего. Она обращалась к одному конкретному маленькому духу, а не вожаку всего стада.
Много времени это не заняло. В эту ночь все горело в руках. Не успела она плеснуть смысловым ведром из внутреннего кладезя воли, как с любопытным фырканьем и радостными воплями, колотясь о края ее безопасного пространства, явившись в виде прыткой поросячьей тени, пришла свиная сущность, которую она когда-то выманила из стада ей подобных во внешней чудовищности, познакомила с Лондоном и научила отзываться на кличку Бодрячок.
– колливуд , – хрюкнуло оно. – колливуд кормить. 
Не более чем темнота в воздухе. Без закрученного хвостика – и, как будто компенсируя, оно само туго закручивалось и шебуршало по комнате, разбрасывая во все стороны шмотки Коллингсвуд.
– Бодрячок, – сказала Коллингсвуд. Потрясла бутылочкой с духовными объедками. – Снова здравствуй. Вкусное лакомство. Что происходит?
– ням-ням,  – сказал Бодрячок. – ням-ням. 
– Да, можешь снямкать, но сперва скажи, что там творится.
– жуть , – хрюкнул Бодрячок.
– Ага, сегодня страшновато, да? Что творится-то?
– жуть. анкели на лицах. грят не грить. 
– Анкели? – Она подавила нетерпение. Какой смысл злиться на эту дружелюбную жадину. Она слишком тупая, чтобы морочить голову. Сущность свиньи юркнула на потолок и пожевала провод люстры. – Я никому не расскажу. Анкели, Бодрячок?
– дя. дя анкели бежати драця штоп было помять а не бутще. 
«Да. Что-то пришло или вышло драться». Чтобы было что? Бутще? Вотще? Вообще? Кого помять?
«Ай, блин, ну конечно же». Коллингсвуд неподвижно встала в сверкающем пентакле. «Память» и «будущее». Воспоминание против какого-то будущего. Анкели. Анкели – это, конечно, ангелы. Гребаные ангелы памяти на улицах. Вышли на улицы из своих музеев, из своих замков. Отправились на войну против этого грядущего будущего. Факты ретроспекции и судьбы, за которые обычно сражались разные стороны, теперь вышли на бой сами  – персонифицированные или обожествленные, вышибавшие друг из друга дурь. Уже не просто поводы, оправдания, телосы, казус белли для того, чтобы их призывали или в них верили другие; теперь они сами – бойцы. Война только что стала «мета».
– Приятного, Бодрячок, – сказала она. Откупорила флакон и плеснула, чтобы невидимое содержимое осело снаружи защищенного круга. Хрюшка забегала кругом, облизываясь, хрупая и слюнявясь в измерениях, где, к счастью, Коллингсвуд не придется убираться.
Теперь, когда она удостоверилась, что это всего лишь Бодрячок, предосторожности стали перегибом, и она вышла из углов электростатической защиты и выключила ее.
– Развлекайся, – бросила она через плечо. – Только не сильно свинячь и ничего не сопри, когда уйдешь.
– лан колливуд пака пака пасип за ням. 
Коллингсвуд пригладила волосы руками, нанесла минимум макияжа, нахлобучила мятую форму и вышла в откровенно угрожающий город.
– Метла в гараже, – повторила она себе в который раз. Шутка была такая бородатая, такая плоская, что потеряла всякий смысл. Говорить ее так, будто все нормально, теперь утешало очень слабо.
– Здесь курить нельзя, – сказал ей таксист, и она вперилась в него взглядом, но даже не нашла в себе сил, чтобы он прижух. Затушила сигарету. Не закуривала, пока не оказалась в крыле ОПФС в Нисденском полицейском участке.
Нужно было быть более навороченным продвинутым, чем Коллингсвуд, чтобы даже приблизительно представить масштаб происходящего – нависающе, тотально – надо всем. Многие давно дремавшие лондонские боги пробудились от сыр-бора, потягивались и пытались придать себе помпезности и авторитетности. Они еще не осознали, что лондонцы давно клали на них с прибором. Гром этой ночью казался драматическим, но был всего лишь ворчаньем старческих и устаревших небожителей, их небесным «Кто там, черт возьми, расшумелся?».
А реальное дело происходило на улицах, в другом масштабе. Мало кто из охранников – земных или неземных – любого лондонского музея мог бы сказать, почему вдруг почувствовал такой всеохватный страх. Потому что их чертоги памяти остались без защиты. Их ангелы вышли на улицы. Сошлись стражи всех живых музеев, не считая одного шального на собственной миссии. Ангелы охотились на грядущий конец, надвигающееся будущее. Если бы они его выследили, то растоптали бы.

Варди уже был в офисе. Коллингсвуд показалось, что его ночь не затронула – он не казался особенно сонным или всклокоченным. Она свесилась в дверной проем. Слегка оторопела из-за, пожалуй, еще более неприветливого, чем обычно, взгляда, которым он ее встретил.
– Ишь, какой ты грубиян, – сказала она. – Что на тебя нашло? Апокалипсис дает о себе знать?
– Не знаю, что это, – сказал он, прокручивая какой-то сайт. – Но это еще не апокалипсис. Уж в этом я вполне уверен.
– Просто фигура речи.
– О, мне думается, это нечто большее. Мне думается, следует держать в уме слово «еще». Что тебя привело?
– А ты, блин, как думаешь? Еще-не-апокалипсис, друже. Знаешь, что происходит? Стражи памяти вышли на улицы и напрашиваются на драку. Эти уроды не должны из музеев и на шаг выходить. Хочу попробовать разузнать, что происходит. Что изменилось. Что скажешь?
– Почему бы и нет?
– Блин, знаешь, иногда – серьезно, иногда хочется жить в городе, где нет безумия налево-направо. В смысле, я знаю, некоторые из этих ребят просто преступники, ну, плохие парни, но в итоге все сводится к божественному. В Лондоне. Ну правда. Каждый, сука, раз. И что тут остается сказать? – Коллингсвуд покачала головой. – Это просто долбанистическое унылое говно. Ковчеги, динозавры  и девственницы , вся херня. Терпеть ненавижу. Дайте мне уже ограбление, блин. Вот только они и дают , да?
– Долбанистическое унылое говно ? – Варди развернулся на кресле и посмотрел на нее с какой-то тошнотворной комбинацией неприязни, восхищения и любопытства. – Правда? Вот в чем твоя претензия? Ты для себя, значит, все уже решила, да? Вера – это глупость? 
Коллингсвуд склонила голову: «На кого наезжаешь, бро?» Она, конечно, не могла прочитать его мыслетексты – не у такого специалиста, как Варди.
– О, поверь, я знаю историю, – сказал он. – Это же у нас костыль , да? Это сказочка . Для слабых . Это глупость . Понимаешь, вот почему ты на этой работе ничего по-настоящему не добьешься, Коллингсвуд. – Он помолчал с видом, будто испугался, что переборщил, но она поманила рукой: «О, прошу, извольте, на хрен, продолжать». – Согласны вы с посылками религии или нет, констебль  Коллингсвуд, следует принять во внимание возможность, что вера – образ более строгого  мышления, чем невразумительные бредни большинства атеистов. Это не ошибка интеллектуала. – Он постучал себя по лбу. – Это образ мышления обо всем, включая сам образ мышления. Непорочное зачатие – образ мышления о женщинах и о любви . Ковчег – куда более логичный образ мышления о животноводстве , чем развеселая стихийная мясорубка, которую мы узаконили. Креационизм – образ мышления под девизом «Я не достоин» в век, когда людям говорят и показывают, что они достойны всего и вся. Если так хочется злиться на эту, черт подери, восхитительную  гуманистическую доктрину – хотя с чего бы – поругайся на Клинтона. Но ты не только слишком молода – ты еще и попросту невежественна, чтобы знать о реформе соцобеспечения.
Они буравили друг друга взглядами. Ситуация была накаленная и, как ни странно, слегка смешная.
– Да, но, – опасливо сказала Коллингсвуд, – не такая уж  она и восхитительная, учитывая, что это гребаный бред сивой кобылы.
Они буравили дальше.
– Ну, – сказал Варди, – твоя правда. К сожалению, здесь мне придется уступить. – Никто из них не рассмеялся, хотя мог бы.
– Ладно, – сказала Коллингсвуд. – Ты-то чего здесь? Что это за документы? – везде валялись бумажки.
– Ну… – Варди как будто колебался. Бросил на нее взгляд: – Помнишь эту любопытную записку с небес? Я подумывал, кто же это мог быть. – Он закрыл одну из папок, чтобы она увидела заглавие.
– Гризамент? – спросила она. – Он же помер. – Голос у нее был уместно неуверенный.
– Разумеется.
– Бэрон же был на похоронах.
– Вроде того. Да.
– И это был Тату, да? – спросила Коллингсвуд. – Кто его замочил.
– Нет. Люди так думали, но нет. Он просто заболел, и все, так что общался с врачами, некромантами. Мы получили его медицинскую карту, и я могу тебе сказать со всей уверенностью, что у него был рак и что этот рак его со всей уверенностью убивал.
– И… почему ты думаешь, что это он?
– Что-то в образе действий. Что-то в том, как мы нашли Эла Адлера после стольких лет. Что-то в слухах, что нескольким монстропасам предлагали крупный заказ. Помнишь его?..
– Нет, ни хрена я не помню, не было меня тогда.
– Ну, он всегда был традиционалистом.
– Ну и кто все эти люди? – спросила Коллингсвуд. Показала на сведения о каком-то академике, каком-то физике по имени Коул, каком-то докторе, Эле Адлере, Берн.
– Сообщники. Так или иначе связанные с его, кхе, похоронами, кхе. Я подумываю снова их навестить. Хочется испытать пару теорий. Все это наводит на мысли. Приходят в голову кое-какие идеи . – Он улыбнулся. Это пугало. – Мне действительно любопытно, что они скажут обо всем этом. Всем этом . – Он посмотрел сквозь стену на странную ночь, где на богов не обращали внимания, а воспоминания охотились на будущее.

43

– Ну ладно. – Дейн выбрался из мусорного контейнера с профессиональной скоростью и при минимальном расплескивании отходов. У его были разбитая чашка, радио, забитое плесенью, половина чемодана. Билли уставился. – Итак, если мы хотим разрулить ситуацию, – эй, ты же понимаешь, что тут есть кому потом убрать? – нам пригодится все это, чтобы…
Чтобы что? Чашка, похоже, для какого-то эликсира, требовавшего именно такую тару; радио – чтобы настроиться на какой-то смутный поток прокисшей информации; чемодан – чтобы что-то там вместить, что иначе нести невозможно. Дейн формулировал с трудом. Он продолжал твердить, что если они столкнулись с лондонмантами, то нужно подготовиться.
Оказывается, подумал Билли, он теперь живет в довольно пошлом мире. На втором дне, под повседневностью, – осознал Билли с чувством между пиететом и насмешкой, – у вещей была сила, до идиотского немалая, только потому, что вещь немного похожа  на что-нибудь еще. Хочешь наколдовать колючую изгородь – что же еще бросить за спину, как не старую расческу? Всего-то надо уметь работать с такими ассоциациями.
– Лондонманты не занимают сторон, – сказал Дейн. – В этом все они.
– Может, Сайра дезертировала, – сказал Билли. – Действует в одиночку.
– Мне нужно новое оружие, – неоднократно повторял Дейн. После битвы при Башне «Стар Трека» он остался разочарован своим арсеналом. Какой бы ни была конкретика этой текущей борьбы, – по видимости, между Гризаментом и лондонмантами, – Дейну не хватало боевой мощи. С помощью Вати, анонимизировавшего его запрос, он обратился к оружейникам Лондона. Потому что у кого-то поблизости на взводе имелся психический мегатоннаж целого гребаного архитевтиса.
На задворках парка Уордсворт он принял доставку оружия, оставленную под конкретным кустом, словно какой-то сказочный младенец. Пешеходы были, но рядом – никого, и в любом случае, как и большинство лондонцев, они по большей части двигались воровато и спешно, будто попали в парк против своей воли.
Дейн избавился от гарпуна с видимым облегчением. У паладина Церкви Бога-Кракена был небольшой выбор. Как и многие группы без настоящей власти и реалполитик, церковь была скована своей собственной эстетикой. Ее оперативники просто не могли носить пистолеты, потому что пистолеты недостаточно спрутские .
Стандартная жалоба. Солдаты-новички Пчелиного собора канючили по пьяни: «Не то чтобы духовые трубки с дротиками-жалами – это не круто, но просто вот…» «Я, конечно, наловчился орудовать паропалицей, – обращался недовольный поршеньпанк к старейшинам, – но разве не будет эффективней?..» Ох, карабинчик бы, изнывали набожные ассасины.
Для большего пропагандистского размаха Церковь Бога-Кракена могла бы снаряжать своих бойцов, скажем, FN P90 или HK53 и объяснять с афористичной логикой проповедей, что благодаря скорострельности векторы рассеивания пуль раскидываются аки щупальца , или что укус  оружия подобен клюву спрута, или еще что. Как отлученного, Дейна больше ничего не ограничивало. И из земли он выкопал тяжелый пистолет.
Они не знали, сколько зарядов осталось в фазере, так что с ним Билли не тренировался. «Знаю вариант», – сказал Дейн. Повел их в зал игровых автоматов, проталкиваясь через толпы подростков. Билли часами пересаживался с машины на вопящую машину, расстреливая из пластмассовых пистолетов нападавших зомби или инопланетных захватчиков. Дейн нашептывал советы по стойке или скорости – слова снайпера, солдатский опыт среди смертей понарошку. Насмешки глядевшей молодежи шли на нет, когда навыки Билли росли.
– Зашибись, мужик, – сказал один пацан, когда Билли победил босса в конце уровня. Билли чувствовал непропорциональный восторг.
– Да! – шепнул он, когда завершил миссию.
– Так их , солдат, – сказал Дейн. – Неплохо. Убийца. – Он называл Билли членом разных кровожадных сект. – Ты таникрейцер. Ты серримор. Ты оружейный фермер.
– Кто-кто?
– На экран смотри. Жесткие ублюдки. Были когда-то. Выращивали оружие, как бойцовых псов. Мы еще научим тебя стрелять, как они. Не отвлекайся.
От Time Cops до последнего House of the Dead и Extreme Invaders, чтобы Билли не привыкал к закольцованным алгоритмам атакующих. На таких машинах учились морпехи и солдаты, говорил ему Дейн. Точно так же поднялся с нуля до смертоносности багдадский снайпер Джуба. И у бутафорских пистолетов нет отдачи, веса, перезарядки – прямо как у фазера. Благодаря своему ограниченному реализму они, как ни парадоксально, идеально готовили Билли к реальному и нелепому оружию, которое ему досталось.
Билли спрашивал о долбаках, с которыми им предстоит столкнуться: «Как они едят? Как они видят? Как они думают?»
– Это не главное, – сказал Дейн. – Мир умеет утрясать детали. А «кто на это согласится»? Всегда есть люди, готовые и на такое.

Итак, они знали, на какую наживку клюнул портер Саймон. Нужно было поговорить с Сайрой.
В чем смысл теологического поворота? Божественность – это особенно упорное грязное пятно? Может, поворот – это как ультрафиолетовый фонарь на месте преступления: показывает брызги на, казалось бы, чистой земле. Неизвестно, кому доверять. Почтовый ящик Гризамента не был адресом Королевской почты или любой другой известной им службы. Индекс казался необычным. Какой-то подпольный доставщик в духе Тристеро?
– Письмо наверняка дойдет, – сказал Билли.
– Да, но не по обычным чертовым маршрутам.
Так слежку за почтовым тайником им не установить.
– Как Саймон? – спросил Билли.
– Нормально. Я там недавно был, – сказал Вати из викторианской статуи. – В смысле, не совсем нормально. Но Мо хорошо с ним обращается.
– Как насчет лондонмантки? – спросил Дейн.
– Я подобрался так близко, как мог. Такое ощущение, что у нее даже дома нет. Спит в том же здании. Рядом с камнем.
– Ладно, – сказал Дейн. – Значит, будем брать там. Вати, помоги-ка, я тут учу нашего мальчика, как устроен мир. – Билли уловил на окраине сознания лязг стекла. Привет, давно не слышались. Он подождал, пытаясь понять это послание.
– Так, ладно… – сказал он наконец, когда они проходили мимо лавки слесаря и он заметил кое-что в витрине. Вспомнил урок Дейна у мусорок и уставился на миниатюрную дверь, к которой ради демонстрации были приделаны разные дверные ручки в продаже. – Так, ладно, если получить эту штуку, – сказал он, – и что-нибудь там такое с ней сделать, и потом встроить в стену. Тогда будет можно, наверняка будет можно…
– Ну правильно, – сказал Вати из витрины, из дверного молотка в виде горгульи. – Можно будет пользоваться разными ручками, чтобы открывать дверь в новые места. Впрочем, она маленькая. Только руку и просунешь.
Эти откровения парадигмы нонконформистской науки – то есть что вся Вселенная лежит на блюдечке, поди и возьми, – пока что стали для Билли самым внушительным сдвигом сознания. Но намного больше трепета он испытывал раньше, когда ничего не понимал. Чем больше ему объясняли, тем больше его разочаровывали китчевые нормы.
– Вот. – В асфальт был вделан ключ. Его уронили, когда поверхность еще была мягкая, и потом по нему проехали или тяжело прошлись. Мимо них ходили нервные тусовщики и ночные прохожие.
– Итак, – сказал Билли, – если с ним поработать с помощью фишек, то им можно пользоваться, чтобы, типа, путешествовать с места на место?
Дейн посмотрел на него.
– У нас завтра много дел, и не самых простых, – сказал он. – Давай найдем, где приложить голову. – Явки были почти на исходе. Дейн подозрительно взглянул на Билли: – Как это ты догадался, что ключом можно так воспользоваться?
«Потому что, – подумал Билли, – он типа, э-э, открывает двери ».

44

Проблемой Мардж, когда она спрашивала на досках объявлений, куда обратиться, чтобы побольше узнать о настоящем Лондоне, если «она нуб во всем этом», было не слишком мало, а слишком много предложений. Целый хаос предложений. Она проредила их наводящими вопросами и подняла тему культов. Опасливо – тему спрутской церкви. Несколько ложных зацепок – и она снова и снова возвращалась к сообщению, гласившему: «коллекционеры культов старая королева альмаган-ярд восточный лондон».
В той стороне Лондон казался городом, где Мардж никогда не бывала. Она-то думала, доки вычистили, отбелили деньгами. Но не этот переулок в плевке от Собачьего острова. Он казался моментом из какого-то не самого достойного времени, который отрыгнуло прошлое, – городской ляп, с убогостью в послевкусии.
«В какую жопу меня занесло?» – Она снова сверилась с картой. По бокам стояли склады, выскобленные и превращенные в квартиры для высококвалифицированных работников. С одной стороны канал из этих зданий расступался, словно нехотя, в виде пристыженного входа в тупичок из куда более чумазого кирпича и ухабистой мостовой. Несколько дверей, болтающаяся вывеска паба. «Старая королева» было написано на нем готическими буквами, а под ними – высокомерная Виктория средних лет.
Мардж пришла среди бела дня. Ночью бы она дважды подумала, прежде чем зайти в эту улочку. На сырой поверхности тут же изгваздались туфли.
Из-за окна, сделанного из бутылочных донышек, освещение внутри маленького паба казалось закопченным. Музыкальный автомат играл что-то из восьмидесятых – как всегда, песни из того десятилетия она воспринимала как задачку. Она помедлила: «Calling All the Heroes», It Bites. Друг с другом переговаривались седые выпивохи – в одежде того же цвета, что и всё вокруг. Люди поднимали на нее глаза, опять опускали. Игровой автомат устало издал электронный возглас.
– Джин с тоником. – Когда его принесли, она сказала: – Мой друг говорил, что здесь встречаются коллекционеры.
– Туристка? – спросил бармен.
– Нет. Просто это моя тема, вот и всё. Подумывала присоединиться.
Человек кивнул. Музыка сменилась. Soho, «Hippy chick». Куда, кстати, делись Soho?
– Логично. Все равно нужно быть охренительным туристом, чтобы сюда забраться, – сказал он. – Их еще нет. Обычно сидят вон там.
Она заняла место в углу. Посетители были сдержанными. Здесь находились мужчины и женщины всех национальностей, но с какой-то мутной атмосферой, будто помещение писали грязной кисточкой. Женщина рисовала в разлитой выпивке. Мужчина разговаривал сам с собой. В одном углу за столиком сгрудились трое.
«Ну, следующий день рождения отмечаю здесь», – холодно подумала она. Музыка продолжала блуждать по восьмидесятым: «Funky Town», версия от Pseudo Echo. «Твою мать, «Iron Lung», Big Pig. Спасибо, но это не про меня. Повышайте уровень – сразу ставьте Yazz, «The Only Way Is Up», и тогда без вопросов провожу здесь свадьбу».
Она смотрела, как женщина рисовала картинки на столешнице, время от времени подплескивая пива к рисунку. Женщина подняла голову и задумчиво обсосала грязное пиво с пальца. Мардж в отвращении спрятала глаза. Пивная картинка на столе продолжала саморисоваться.
– Так где ты была?
Мардж раскрыла глаза. К ней подкатили с подозрительным взглядом двое мужчин лет сорока или пятидесяти. Лицо одного было каменным и нечитаемым; второй, который спрашивал, сменял выражения, как детский массовик-затейник.
– Еще раз?
– Брайан говорит, ты хочешь поиграть. Что предлагаешь? Порадуешь мою душеньку – я, знаешь ли, порадую твою. Баш на баш, милочка. Так где ты была? Мы все здесь любим немножко теологии, дорогая, так что не стесняйся. – Он облизал губы. – Подари нам загробную жизнь, давай.
– Простите, – медленно сказала она. – Я не хотела, чтобы меня неправильно поняли. Я здесь потому, что мне нужна помощь. Мне нужна информация, и мне сказали… Мне нужно задать вам несколько вопросов.
Пауза. Человек, который ничего не говорил, оставался бесстрастным. Медленно выпрямился, повернулся и вышел из паба, по дороге поставив нетронутый стакан на стойку.
– Чтоб меня, – сказал второй тихо. – Ты кем себя возомнила, твою мать? Приперлась тут…
– Прошу , – сказала Мардж. Отчаяние в голосе удивило даже ее и оборвало его. Она отодвинула ногой стул напротив, предложила жестом сесть. – Прошу-прошу-прошу. Мне правда нужна помощь. Прошу, сядьте и выслушайте.
Человек не сел, но подождал. Следил за ней. Положил руку на спинку стула.
– Я слышала, что кто-то… – начала она. – Я слышала, что кто-нибудь из вас, возможно, знает что-то о культе спрута. Вы же знаете, что спрут пропал, да? Ну, как и мой любовник. Кто-то его забрал. И его друга. Никто не знает, где они, и это как-то связано со спрутом, и мне нужно с ними поговорить. Мне нужно понять, что происходит.
Человек покачнулся на каблуках. Почесал нос и пронзил ее взглядом.
– Я кое-что знаю, – сказала Мардж. – Я сама влипла. Мне самой тоже нужна помощь. Вы знаете… – Она понизила голос: – Вы знаете Госса и Сабби?  Они приходили и запугивали меня. – Человек широко раскрыл глаза. Сел и придвинулся к ней. – Так что мне надо найти этих со спрутами, потому что они шлют таких людей терроризировать меня…
– Потише, – сказал он. – Госс и долбогребучий Сабби? Во имя всех яиц священного быка, девочка, тебе повезло, что ты еще дышишь. Подумать только. – Он покачал головой. Отвращение, жалость или что-то еще. – Как ты вообще сюда попала? Как нашла это место?
– Мне о нем рассказали…
– Ну чудесно! Тебе о нем, блин, рассказали. – Он покачал головой. – Стараешься тут, стараешься. Никто даже не должен знать, что наш бладклаатский бар существует. – Он воспользовался ямайским прилагательным, хотя был белым, с режущим слух акцентом кокни. – Это секретная улица, подруга.
– Она же вот, – сказала Мардж и показала на карту.
– Да, и только там она быть и должна. Знаешь, что такое улица-ловушка? Знаешь, как трудно это организовать? – Он покачал головой. – Слушай, милочка, все это неважно. Тебя здесь быть не должно.
– Я же сказала, зачем пришла…
– Нет. В смысле, если ты обозлила Госса и Сабби, тебя здесь быть не должно . Если тебя оставили в живых, то только потому, что им на тебя плевать, – так что, ради Сета, не делай так, чтобы им было не плевать.
– Прошу, просто расскажите о культе спрута, я должна их найти…
– «Культ спрута». Какой желаешь?  О каком ты говоришь? Калкру? Тлалок? Каналоа? Ктулху? Ктулху, да? Всегда Ктулху. Да прикалываюсь, я знаю, о чем ты говоришь. Церковь Бога-Кракена, точно? – Он огляделся. – Они никак не связаны с Госсом и Сабби. Говори о тевтистах что хочешь, куколка, но они такую компанию не водят. Так не бывает. Дай кое-что тебе скажу. По-моему, они в курсе дел не больше тебя. Кракена забрали не они. Он для них слишком святой или что-то в этом роде. Но они его даже и не ищут , если можешь в это поверить.
– Мне все это неинтересно. Я только хочу знать, что случилось с Леоном и Билли.
– Дорогая моя, что бы там ни случилось, для меня это крутовато. Никто из нас даже не суется к тевтисам с тех пор, как заварилась каша. Нам бы чего попроще и поуютней, уж спасибо. Боги-пауки, квакеры, Нетурей карта – это меня вполне устроит. Ладно, может, за их писания много баллов не получишь, но…
– Я не понимаю.
– И не надо, голуба. И не надо.
– Я слышала, вы что-то о них знаете…
– Так, ну все , – сказал он. Рубанул по столу рукой. – Этого разговора не будет. Мне этого не надо. – Он вздохнул, увидев ее выражение лица. – Ладно, слушай. Я уже рассказал тебе все, что знаю, – то есть ни хрена, конечно, но только потому, что и краки знают не больше. Если ты… – Он помялся. – Ты меня сама не поблагодаришь за помощь , знаешь ли. Помощь, тоже мне… – Он вздохнул. – Слушай, если тебе правда приспичило влезть в это говно – и это именно «говно», потому что в нем по уши ты и окажешься, – то есть люди, с которыми тебе надо поговорить.
– Расскажите.
– Ладно, так. Господи, девочка, тебя же впервые занесло на нашу сторону? – Он осушил всю кружку одним впечатляющим залпом. – Слухи. Это сделал Тату, это вернулся и сделал Гризамент, это никто не делал. Ну, от слухов толку нет. Так что, если бы я хотел что-то узнать – а я не хочу, – я бы подумал, у кого еще  тут есть выгода? И кто еще считает, что это его дело?
Он подождал ответа. Мардж покачала головой.
– Море. Спорим, у моря есть на этот счет свои мысли. Меня бы не удивило, если ко всему этому приложил руку засранец океан. Логично же, да? Забирает назад свое? Океану – океаново. – Он хохотнул. Мардж закрыла глаза. – А если и не забрал , то наверняка бы хотел и представляет, с кого спрашивать.
– Мне надо поговорить с морем? – спросила Мардж.
– Боже, женщина, что за несчастный вид. Что, со всем сразу?  Поговори с его посланником. Поговори с потопным братом. У Барьера.
– Кто такой…
– Но-но. – Он отрицательно покачал пальцем. – Дальше уже сама, да? Сюда же ты добралась. Если так хочешь, чтобы тебя сожрали, можешь зайти и дальше; вести тебя под ручку – не мое дело. Мне это на совести не нужно, милая. Иди домой. Не пойдешь ведь, да? – Он надул щеки и выпустил воздух. – Хочешь верь, хочешь нет, но я сочувствую насчет твоего парня, ясно? И хочешь верь, хочешь нет, – а по моему экспертному мнению, это без разницы, – я за тебя помолюсь.
– Кому? – спросила Мардж. Он улыбнулся. Игровой автомат играл «Wise Up Suckers» от Pop Will Eat Itself.
– А, гори оно, – сказал человек. – Вот что. Какой смысл коллекционировать то, чем не пользуешься? Помолюсь за тебя всем.

45

– Значит, Саймон поживает нормально, – сказал Дейн. – Оправляется после призраков.
– Так сказал Вати, – ответил Билли. – Он идет?
– С забастовкой все плохо, – сказал Дейн. – Он, блин, немного занят.
Было еще рано, и они находились рядом с местом, где бился Лондонский камень. Между зданиями Дейн подавал рукой короткие военные знаки, смысла которых Билли не знал. Он залез за Дейном на низкую стену, исполнив сложный танец между камерами.
По дороге Дейн пересказывал малопонятные тевтические поучения. Кракен не воровал огонь у каких-нибудь демиургов, не создавал людей из глины, не посылал кракенского детеныша умирать за наши грехи.
– Короче, кракен был в пучине, – говорил Дейн. – Был в пучине и ел, и ему понадобилось, типа, двадцать тысяч лет, чтобы пережевать.
«И все?» – Билли не просил экзегезис.
Дейн двигался быстрее и грациознее, чем полагалось человеку его габаритов. Билли тоже забрался на последнее препятствие с большей легкостью, чем раньше. Во все стороны он видел только крыши, как ландшафт. Они спустились во внутренний двор, полный картонных коробок, превратившихся под дождем в коричневую кашу с расплывчатыми остатками стрелок.
– Они сюда бегают курить. Доставай оружие, – сказал Дейн. Поднял пистолет.
Первым вышел молодой человек, который курил взатяг и хихикал в мобильник. Второй – женщина лет сорока с какой-то вонючей самокруткой. Потом – долгий перерыв. Когда дверь открылась в третий раз, это была Сайра Мукхопадхьяй, в стильном шарфе.
– Готовься, – прошептал Дейн. Но она была не одна. Она болтала с атлетичным парнем, закурившим «Силк Кат». – Жопа, – сказал Дейн.
– Я возьму его, – прошептал Билли. – У нас мало времени.
Они слышали разговор.
– Ладно, – сказал Дейн. – Знаешь, как… перевести фазер на оглушение? – Они не могли удержаться – захихикали. Билли задвинул очки на нос. Несколько недель назад он бы не смог совершить этот прыжок – с фазером в руке, падение к жесткому, но управляемому приземлению. Он встал и выстрелил. Здоровяк перелетел через двор и приземлился в мусор.
И вот позади Сайры красиво опустился Дейн. Она услышала, но уже было поздно. Тыльной стороной ладони он отшвырнул ее к кирпичной стене. Перед столкновением она выставила руки. Там, где вцепились пальцы, кирпичи смялись, словно пластилин.
Сайра зашипела – натурально зашипела. Дейн снова ей врезал. Она взглянула с кровью на губах. Уже легко забылось, что для Дейна это святое дело.
– Спокойно, – сказал Билли.
– Немногие могут портировать штуку такого размера из музея, – сказал Дейн. – Но знаешь что? Мы знаем, кто это сделал, и мы знаем, чем ты перед ним поболтала, чтобы он согласился. Мне не нравится, когда у меня воруют бога. Я сразу начинаю психовать. Что ты сделала?  Как в этом замешан Эл Адлер? Грядет конец света – и я хочу знать, что ты сделала с моим богом .
– Ты знаешь, с кем, мать твою, разговариваешь? – спросила она. – Я лондонмант…
– Ты живешь фантазией. Если сердце Лондона перестанет биться, знаешь, что будет? Ни хера не будет. Лондону не нужно сердце. Твои дружки знают, что ты сделала?
– Довольно.
Во двор вышел Фитч. Они вперились в него взглядами, когда он закрыл за собой дверь. Встал перед Сайрой, на линии огня Дейна.
– Вы думаете, мне место в музее, – сказал он. – Может быть. Но и от музейных экспонатов есть польза, верно, Билли? Ты почти  прав насчет меня, Дейн. Видишь ли, когда у тебя уже нет той фишки, что прежде, ты больше не угроза. И люди начинают тебе изливать душу.
– Фитч, – сказал Дейн. – Это между мной и Сайрой…
– Нет, ошибаешься, – сказал Фитч. Он воинственно расправил плечи, потом съежился. – Она только передавала деньги. Хочешь знать, что случилось, – говори со мной. Я крикну, – сказал он, – и остальные будут здесь.
Над головой что-то пролетело. Нервные птицы. Билли бросил на них взгляд – с его места перспектива казалась перекошенной.
– Это ты  его забрал? – спросил Дейн.
– Если бы ты все еще был кракенистом, я бы с тобой не разговаривал, – сказал Фитч. – Но ты не кракенист, и я хочу знать почему. Ведь у тебя есть он, – Фитч кивнул на Билли. – И он знает, что происходит.
– Я не знаю , – сказал Билли. – Только не начинайте опять.
– Почему ты не хочешь, чтобы кракенисты знали, что происходит? – спросил Дейн. – Мы… они… не враги Лондона.
– Я знаю, как именно они хотят избавиться от своих святынь. И я знаю, куда ведет эта дорожка.
– Что? Да они его даже не ищут, куда там «избавиться», – сказал Билли.
– Хотел бы я, чтобы ты был прав, Фитч, но ты не прав, – сказал Дейн. – Церковь ничего не делает.
– Зачем кракен тебе ? – спросил Фитч. – В эти дни я ничего не вижу в кишках. Они просто лежат и хлюпают. Но я видел. Огонь. Впервые с не помню каких пор, и – о Лондон мой! – что же я видел.
– При чем тут Эл Адлер? – спросил Билли.
– Зачем ты его забрал?  – прошептал Дейн.
Фитч и Сайра посмотрели друг на друга. Сайра пожала плечами.
– Кажется, у нас нет выбора, – сказала она.
– Это он виноват, – сказал Фитч. Он канючил. Билли видел, с каким облегчением старик нарушает свой обет. – Это с него все началось. Пришел сюда со своими планами, а в их конце ждало только пламя.
– Эл? Ты говорил, что он был суеверным, – обратился Билли к Дейну. – Значит… он пришел за предсказанием. Но никому не понравилось то, что они увидели.
– Рассказывайте, – голос Дейна дрожал, – всё.

Адлер пришел к лондонмантам с нелепым, дерзким планом. Он собирался похитить кракена . Он не побоялся сказать это в священной исповедальне: Фитч – не осуждая, не поражаясь даже на том этапе масштабного преступления, обязанный клятвами со времен храма Митры блюсти конфиденциальность, – рассек шкуру города, чтобы увидеть, что будет.
– Не может быть, чтобы Эл сам додумался до этой работы, – сказал Дейн.
Любезность, формальность. Фитч не ожидал увидеть ничего, как и годами до этого. Увидел же он огонь.
Горящий конец всего. Сжигающий то, что не могло гореть, забирающий весь мир.
А потом? Ничего. Ни эпохи феникса, ни царства пепла, ни нового Эдема. В этот раз – в первый раз так, как не грозил еще ни один конец, – не было никакого послемира.
– Большинство лондонмантов ничего об этом не знают! – воскликнула Сайра. Нельзя было ожидать, что они отринут свои обеты так же, как их лидер и его правая рука. – Было очевидно, что Эл – просто посредник. Какой из него криминальный гений?
– Что вы ему сказали? – спросил Билли. Фитч отмахнулся:
– Какой-то вздор. Нужно было быстро решать, что делать.
– А вы не могли ему сказать не делать  этого? – спросил Билли. Все посмотрели на него. При чем тут вообще это? Планы из-за предсказаний лондонмантов не меняют  – не больше, чем выбирают жену на основании трепотни ярмарочного хироманта. – Зачем он хотел положить всему конец? – спросил Билли.
– Я не уверен, что он хотел, – осторожно сказал Фитч.
План мог дать ход чему-то своему. Необратимым, окончательным, ненамеренным последствиям. Насколько все должно быть плохо, чтобы лондонмант нарушил тысячелетнюю верность и вмешался? Настолько плохо.
– Значит, вам надо было его опередить, чтобы остановить конец света, – сказал Билли в каком-то изумлении. – Вам надо было предпохитить  кракена.
– Скоро начинался аукцион, – пожала плечами Сайра. – Нам понадобилась наживка для Саймона. Найти оружейного фишечника оказалось не так сложно. Дейн… мы не знали, когда это произойдет.
– Нужно было действовать, когда мы действовали, – сказал Фитч. – Пойми – если они получат кракена, все сгорит и больше ничего не будет . Когда Адлер поговорил со мной, все изменилось.
Саймон, нашептывая фразочки из своего сериала, прибыл во мрак Центра Дарвина с ревностно воспроизведенным спецэффектом, напоминающим рябь по воде, чтобы «взять координаты» и с напряжением силы дезагрегировать кракена и себя в потоке частиц, энергии, снова частиц.
– Тогда что случилось с Адлером?  – спросил Билли. Сайра выдержала его взгляд. Фитч – нет.
– Такое место, – сказала Сайра. – Оно под охраной. Просто войти нельзя.
– Хладнокровные ублюдки, – сказал наконец Дейн.
– О, я тебя умоляю, – ответила Сайра. – И мне это будет говорить убийца!
– Вы воспользовались им как наживкой, – сказал Билли. – Что-то сказали, чтобы он не… Нет, чтобы все было вовремя, вы отправили его сами.
– Саймон ни за что бы не смог войти и выйти, – скулил Фитч. – Мы не знали, что ангел… мы просто хотели его отвлечь.
Ангел памяти, мнемофилакс, налетел на Эла, как только Саймон портировал незадачливого грабителя. Не то чтобы свихнувшийся трекки был совершенно неповинен в чужих смертях. Оказывается, в реальности на его совести по самой меньшей мере лежало одно преднамеренное убийство.
– И пока ангел разбирался с ним, вы вынесли кракена. – Билли покачал головой. – Встает второй вопрос. Все это вы сделали, чтобы остановить огонь, так? – Он поднял руки. – Ну, вы же показывали нам кишки. Мы же все знаем, на что сейчас похоже небо. Так что пошло не так? 
Долгая тишина.
– Не сработало, – сказала Сайра. Покачала головой, открыла и закрыла рот.
Билли скверно рассмеялся.
– Вы увидели, что будет, если его украсть. И украли, чтобы его не украли. Но, украв, вы его украли. И запустили конец света.
– Я не знаю, что делать, – сказал Фитч.
– Я тебе скажу, что делать, – ответил Дейн. – Веди меня к моему богу.

46

У голубей снова разыгралось несварение, и отвратительные результаты их нервозности стали забавной забивкой в теленовостях. Прочие городские переполохи игнорировать с помощью избирательного тривиализующего упоминания было труднее. Топливо в домашних очагах едва горело. Начались нервные спекуляции об атмосферных условиях. Любой огонь разгорался с трудом. Как будто он был в ограниченном объеме, как будто его копили, для чего-то приберегали.
А также – ах да , – пропадали люди. На войне гражданских нет, нет файерволов между людьми в блаженном неведении и людьми на связи с сетями, преступными рынками и религиозностью. И лондонцы – даже решительно мейнстримные – пропадали. Не в мифическом бесследном стиле, а с самыми что ни на есть тревожными остатками: одна туфля; продукты, которые они собирались купить, но еще не купили , в сумке на пороге их двери; граффити в виде пропавшего – там, где его видели в последний раз. Может, люди и не понимали, что происходит, но то, что что-то происходит, уже не поддавалось правдоподобному отрицанию.

Билли и Дейн хорошо постарались. Внимание к своим передвижениям; камуфляж, который Дейн волочил за ними, тасуя чары, – вторая натура для человека с его подготовкой; маскировка – нелепая, но небесполезная; солдатская бдительность Дейна: все это многими днями уберегало их от взглядов следопытов, а когда ты цель в каком-то смысле самой крупной за целую кучу лет коллекции смертоносных талантов, собравшихся ради одного заказа в Лондоне, это все-таки кое-что.
Достойный период времени эти преследователи оставались несолоно хлебавши. В сумерках звучал, как трубящий пердеж, охотничий рожок городской охоты, пока они неслись на своих неортодоксальных скакунах по крышам – отчего местным казалось, что прошел очень короткий и сильный град, – и не могли выследить ни черта. Охотники за головами – почти ковбойского стиля – не смогли загнать цель. Лондонцы плохо спали, потому что в их внутренние ночные земли вторгались безглазые бестии, вынюхивающие по их сексуальным фантазиям и родительским страхам, – сновидческие гончие, что были опаснее всего, когда спали. Они тоже не учуяли добычу.
Охотники передрались. А также не раз насмерть сталкивались с фигурами, которые казались представителями каких-то иных сил; которые приходили и уходили слишком быстро, чтобы можно было их встроить в какую-либо известную политическую схему вещей. Исчезающие, стоит только их увидеть, мужчины и женщины в сопровождении вынюхивающих теней-монстров.
Банды и фрилансеры-одиночки усеяли город обещаниями наград: что угодно за урожай улик. При всей своей внимательности, магических фишках и навыках Дейн не мог противостоять всем обрывкам, мимолетным взглядам, подслушанным словам – всему тому, что сами прохожие даже не регистрируют, но лучший охотник сумеет вычленить из человека, который даже не подозревает, что он в себе хранит; вычленить, сличить и обналичить.

– Я зайду, – сказал Фитч. – Остальным лондонмантам надо меня видеть. И еще теперь надо придумать, как занести его, – он показал на человека, которого подстрелил Билли. – Ты должен меня отпустить, Дейн, – сказал он. – Или хочешь, чтобы они заволновались?
Дейн поднял оружие так, словно не знал, что с ним делать, и заскрипел зубами.
– Ты им веришь? – прошептал Билли.
– Мы не знали, что ты хотел с ним сделать, – добавил Фитч. – Иначе бы уже сказали.
– Мы не знали, можем ли вам доверять, – сказала Сайра. – Знаете, как некоторые мусульмане избавляются от страниц из Корана? Они их сжигают. Это самый святой метод. То, что грядет, хочет сжечь дотла весь мир, начиная со спрута. И оно все еще близко. Мы думали, что это и есть твой план.
– Вы думали, я  уничтожу мир? – спросил Дейн.
– Ненамеренно, – сказал Фитч странным успокаивающим тоном. – Случайно. В попытке освободить бога.
Дейн уставился на них.
– Ни хера я сжигать не собираюсь, – ровно сказал он. – Ведите меня к нему.
«И мы расскажем вам, что знаем сами, – подумал Билли. – Что Гризамент еще жив».
– Нужно кое-что подготовить, – сказал Фитч. – Защиту. Дейн, мы можем работать вместе. Мы можем быть на одной стороне. – Теперь он воодушевился. Сколько же он носил это бремя?
– У нас хватает предложений, – сказал Дейн. – С нами все хотят поработать.
– Нам надо о нем узнать, – сказала Сайра. – В этом кракене должно  что-то быть. Вот почему нам нужен ты, – сказала она Билли. – Ты мастер спрута. Это идеально . Если мы поймем, что такое с этим  спрутом, может, сможем остановить конец света.
– Ты им веришь? – прошептал Билли. Услышал шорох стекла. – Я, кажется, да, Дейн.

Так они вдвоем остались во дворе, пока лондонманты вернулись внутрь – еще несколько часов разыгрывать нормальность.
– А что, если они?.. – сказал Дейн, пока они ждали.
– Что? Сбегут? – спросил Билли. – Они не могут скрыться со всей своей лавочкой. Кому-то расскажут? Последнее, чего они хотят, – чтобы кто-то знал, что они наделали.
– А что, если они?..
– Им нужен я, – сказал Билли.
Они приперли дверь, чтобы фрустрированным курильщикам пришлось поискать другое место.
– Ждите, – сказала им Сайра. – Когда мы здесь закончим – мы пойдем.
За часы небо стемнело.
– Скоро, – сказал Дейн. Как безупречно вовремя, как идеально сглазил: стоило ему сказать, как раздался шорох стекла – в голове у Билли. С шорохом пришло знание. Он встал.
– Кто-то идет, – сказал он.
– Что? – встал Дейн. – Кто?
– Не знаю. – Билли взялся за виски. Какого хрена? – Господи. – С ним уже даже головная боль  начала разговаривать. – Я только знаю, что они идут. Кажется, они не знают, где мы. Неточно. Но они близко, и они нам не друзья.
Дейн оглядел двор. Звяк-звяк.
– Они все ближе, – сказал Билли.
– Нельзя им попадаться здесь, – сказал Дейн. – Им нельзя знать, что в этом замешаны лондонманты. Нельзя вести их к богу. – Он схватил кусок арматуры и продрал на стене слова «Мы скоро». Царапинами поверх царапин.
– Вверх, – сказал он. Сложил из ладоней подставку и подкинул Билли обратно на крышу. Они заторопились под надвигающейся ночью, обратно по стокам и пожарным лестницам на нежилых зданиях – на главные улицы города, уже почти опустелые. Хуже не придумаешь – они чуть ли не единственные люди на улице. Каждый фонарь как софит. Билли не слышал за лязгом стекла собственных мыслей.
– Ты слышал? – спросил Дейн. – Как стекло?
Это же больше никто не должен слышать! Времени не было. Уже раздался новый звук. Бегущих ног. Уличные камеры завертелись, погасили огоньки, поотворачивались в разные стороны. Из-за угла вышли люди.
Билли уставился. Парад поношенной новой романтики. Он видел панковский стиль, цилиндры, панталоны и облегающие топы, напудренные парики . Лица у них были весьма свирепые. Билли поднял фазер.
С нападавшими прибывали в силе плохие фишки, и фонари, мимо которых они проходили, ярко вспыхивали, меняли цвет, один за другим становились черными, так что сияли белые кружевные рукава и светоотражающие изыски. Билли видел, что на их одежде вышиты многорукие значки – какие-то буйно цветущие свастики-мутанты. Мужчины зашипели, как лунные обезьяны.
Дейн и Билли выстрелили. Разодетых фигур было так много. Билли снова выстрелил. Ждал, что они будут стрелять в ответ, но те держали кнуты, ножи. Тьма наползла, накрыла нападавших и спрятала. Ни света в окнах, ни проблеска в офисах. Теперь горел только последний оранжевый уличный фонарь – маяк, на который смотрел Билли, когда их окружили.
Дейн встал с ним спина к спине.
– Мы нужны им живыми, – прошептал Дейн.
– Живыми, да, номинально, – сказал кто-то. – Кое-кому хотелось бы покопаться в вашей памяти, так сказать. – На это раздались смешки. – Живыми, но вот конечности и глаза – опциональны. Пойдете с нами – и сохраните их.
– Не будем забывать о мастерской,  – сказал кто-то еще.
– Не будем, – сказал первый голос, затаившийся в неестественной темноте. Билли выстрелил наугад, но выстрел осветил только сам себя. – Он любит свою мастерскую. Чем хотите стать?
– Приготовься, – прошептал Дейн.
– К чему? – спросил голос. Из мрака выхлестнулся кнут и обвился вокруг лодыжки Билли, прилипнув, как лапка геккона, сдернув его с ног и из круга последнего фонаря. На асфальте Билли раскрыл рот, чтобы закричать, но слышал только тот самый лязг стекла – намного громче, чем когда-либо раньше. Голову переполняла коммуникационная боль. Что-то пришло. Оно кружилось.
Замелькали костяные руки. Стук зубов, живые пустые глаза. Костяные пальцы протыкали мясо, как клыки. Тварь напала с непостижимым движением, слишком быстрым. Она била и била прямыми пальцами, оставляя кровь, разрывая глотки двум, трем, пяти нападавшим, так что они кричали и падали, ссались кровью.
Билли сбрыкнул кнут. Пополз назад. На краю света метался его заступник.
Это был череп на гигантской банке. Огромная стеклянная склянка для консервации – из тех, что Билли годами наполнял фиксатором и мертвыми животными. Эта – почти полтора метра высотой, полная мясной жижи и клубящегося спирта. На стеклянной крышке – потертый человеческий череп, взятый – не сомневался Билли – из одного из шкафов с останками в Музее естествознания. Он щелкнул зубами. Изгибы сверкающего стекла ниже крышки служили плечами, и существо подняло две безмясых когтистых руки из ящиков с костями: плечевые, локтевые, лучевые, стучащий запястный сустав и те заостренные фаланги.
Ангел памяти.
Ангел-банка катался на круглом основании, двигаясь вперед, как матрешка. Он снова бил и снова убивал и, слегка наклонив череп, раскрыл свою крышку. Один из денди застыл. Он был без движения – а потом его вовсе не было, и Билли увидел в банке больше мясных ошметков. Охотники за головами рассыпались. Раздался плоский звук. Дейн лежал без движения на земле. Билли был слишком далеко, и лассо, зацепившее Дейна за шею, натянулось, и люди со свастиками уволокли Дейна в навлеченные блекнущие тени.
Билли дважды выстрелил, но их не было видно, да и Дейн почти скрылся из глаз. Билли схватил пистолет Дейна. «Сюда!» – крикнул он стеклянному спасителю и услышал, как тот закачался и покатился к нему. Атакующие метали при отступлении куски кирпичей и железяки.
Тяжелый обломок удачно врезался прямо в цилиндр. Ангел-банка разбился. Страж музейной памяти лопнул. Его кости рухнули замертво среди химической слизи и стеклянных осколков.
Билли поднял фазер одной рукой, пистолет – другой. Но нападавшие не вернулись. Он побежал в сторону, куда утащили Дейна, но тьма удалялась быстрее его, и когда она пропала, он остался один. На месте остались трупы, стеклянные крупицы, череп того, что его спасло. Дейна не было.
Как всегда, когда город проваливался в дыру тишины, ее заполнял собачий лай. Билли прошел по разрушенным останкам спасителя, оставляя следы из фиксатора. Тяжело сел в дверях сэндвич-бара и понурился перед обломками ангела.
Так его и нашли лондонманты – подобные драматические события не могли развернуться вблизи от Лондонского камня так, чтобы они не узнали. Он видел их на границах зрения, но ближе они не подходили, не нарушали нейтральность, которую и так уже угробили – что знали лишь немногие из них.
Должно быть, кто-то из них известил Вати, который вошел в игрушку, что еще была у Билли с собой. Из кармана раздался голос:
– Билли, приятель. Билли. Что случилось? Лучше уходить, Билли. Мы его вернем. Но сейчас лучше уходить.

Часть четвертая
Лондон-на-море

47

– Короче, бля, мне просто охрененно до хрена интересно, что за говно говнистого говна тут творится.
– Так, – резко сказал Бэрон. – Знаете что, констебль? Буду признателен, если мы будем слышать это чуток поменьше.
Коллингсвуд была в ужасе. Ужас она прикрывала развязностью. Смотрела она не на Бэрона, а на свой браслет.
– Нам бы многое не помешало, Коллингсвуд, – сказал Бэрон. – Мы все это знаем. – Он сделал паузу, потом заговорил спокойнее, тыкая в нее пальцем: – И не в последнюю очередь – информация. И этим мы уже занимаемся. Теперь… успокойся и принимайся за работу. Полагаю, твои ищейки уже ищут? Что ж, узнай, что они унюхали. – Он ушел, закрыв дверь достаточно громко, чтобы почти казалось, что он ей хлопнул.
На территории тренировочного колледжа полиции в Хендоне стояла бытовка, где оттачивали свои навыки специалисты из разных ячеек ОПФС. Бытовка носила стыдное прозвище «Хогвартс» среди большинства посетителей, «академия Кэкл» и «Гонт» – среди тех немногих, кто обменивался самодовольными взглядами, когда до остальных не доходило.
До Коллингсвуд не доходило. И плевать. Она была слишком занята тем, что слушала полуотставных колдуний, ведунов и карцистов. «Вы полицейские офицеры – или будете ими, – говорил один из инструкторов, – если только не запорете тренировку». Он был древним и маленьким, морщинистым, как срезанная шкурка с кокоса. Он поглаживал подбородок так, будто говорил, только хорошо подумав. И тоже был развязным, хотя и не в таком стиле, как она. Она обожала за ним наблюдать.
– Ваша работа – ловить преступников. Так? Вам надо знать, что делать. Если вы не знаете, что делать, то надо узнать. Если не можете узнать – придумывайте, черт возьми, на ходу, а потом делайте свою работу. Я понятно объясняю? – Маленький lux ex tenebris , сверкавший между пальцами во время речи (конечно же, синий), был славным штрихом.
После всяческой оккультной юриспруденции, много облав и отловов спустя это оборзевшее рвение она всегда считала сутью полицейской работы. Из-за его отсутствия в Билли Хэрроу Коллингсвуд не выносила Билли, хотя он ее и забавлял.
С ушедшим в пятки сердцем Коллингсвуд представила возможность, что Бэрон не знает, что делать. Задумалась об этом. Изучила так осторожно, будто подобрала что-то с пола и пыталась опознать. Офицеры ее обходили – она уже долго простояла на своем месте. Некоторые уже вообще не глядели на нее искоса. «Коллингсвуд, что с нее взять».
Стояла она у диспетчерской, так что оказалась первым офицером ОПФС, который попался на глаза человеку с новостями. Потому именно она распахнула дверь в кабинет Бэрона, где он сидел, сложив руки на груди и хмуро уставившись в компьютер, повисла одной рукой на косяке, как ребенок на шведской стенке, и сказала:
– Ищите и обрящете, босс. На данный момент госпитализирован. Но инфа будет.

День был дерьмовый – сплошь сырой серый воздух и мрачный ветер, раздражающий, как ребенок. Несмотря на это, Мардж все утро провела на улице, в Парке Барьера Темзы. Она плелась под моросью через топиарии в форме волны, мимо миниатюрных футбольных полей. Этим утром она плакала по Леону долго и, казалось, уже в последний раз. Она закончила – но небо как будто еще нет.
Мардж подозревала, что осталась без работы. Начальник был ее другом, но постоянное молчание в ответ на все сообщения наверняка поставило его в безвыходное положение.
Не то чтобы она была не в себе. Не то чтобы она именно зациклилась, увлеклась, сходила с ума, что-то в этом роде. Просто, думала она, она больше ни на чем не могла сконцентрироваться. Это не истерика. Это просто осознание, что Лондон не тот, каким должен быть, осознание, что мир ей врал, что теперь ей нужно знать больше. И по-прежнему нужно знать, что случилось с Леоном.
Не то чтобы он жив. Она знала, что это нелепое мигающее сообщение неисправной лампочки говорило правду.
Что и привело ее сюда, в этот маленький резной садик у оборонной линии реки. Здесь, в условном устье, у промышленных низин Сильвертауна, в воде разлегся Защитный Барьер Темзы, как огромные инопланетные ульи, как пришельцы в серебряных панцирях. Между ними бурлила бурая вода, а под ней, в слизи речного дна, таились десять ворот, готовые подняться.
Путь от пешеходного туннеля в Вулвиче сюда был неблизкий, но у Мардж имелся в распоряжении весь день. Она видела, что из крыш на южном берегу поднимается диспетчерская барьера. Она тыкала в телефон.
Господи Иисусе, какой же депрессивный район, думала она. Добиралась она от аэропорта Лондон-Сити и под рекой, кутаясь в куртку. Она не сверялась с распечатанными указаниями: уже знала их наизусть. Выудить информацию из онлайн-информаторов было трудно, но не так уж  трудно. Пришлось канючить и клянчить, но не настолько много, как стоило бы, если спросить ее. Судя по всему, да, это были «тайные» борды, но многие из их участников так и лопались от гордости из-за своих знаний. Сплошное «Я уже сказал слишком много» и «Ты это слышала не от меня».
«А от кого, дура ты конченая? – подумала Мардж про это последнее запирательство. – Господи ты боже мой, все, что я о тебе знаю, – что твой ник «благословенная777»; так что давай уже по делу».
Заранее вооруженной термином «потопный брат» и местоположением «Барьера» благодаря коллекционеру культов, ей понадобилась всего пара дней – но не больше, – чтобы раскрыть новую информацию. В этот раз – место работы и связи, общие очертания системы верований.
Мардж докурила. Тряхнула головой и немного побегала на месте, потом ворвалась в Информационный центр Барьера Темзы. Женщина за стойкой встревоженно уставилась на нее.
– Вы должны мне помочь, – сказала Мардж. Она нарочито тараторила. – Нет, послушайте. Здесь кто-то зовет себя потопными братьями, да, в Сети. Послушайте, вы должны передать им сообщение.
– Я, я, что, как их зовут?
– Я не знаю , но я не сумасшедшая. Я вам клянусь. Прошу, это вопрос жизни и смерти. Буквально. Должен быть способ передать сообщение всем, кто здесь работает. Я не только про Информационный центр, я и про инженеров. Послушайте, я вас умоляю, умоляю . – Она схватила женщину за руку: – Передайте тому, у кого здесь ник «потопный брат», – просто скажите, скажите, что ему сообщение от Тино Хелиг . Он поймет. Поверьте. Тино Хелиг , ясно? – Она накарябала имя на бумажке. – Я буду ждать. Я буду в Мэрион-парке. Пожалуйста .
Мардж уставилась в глаза женщины и попыталась нащупать какую-то вкрадчивую сестринскую связь. Она сама не знала, насколько у нее получилось. Затем выскочила и бежала, пока не свернула за угол, где замедлилась и спокойно прогулялась вдоль Уорспайт-роуд, мимо круговой развязки перед парком.
Погода была слишком другой и слишком пасмурной, чтобы найти особое сходство, но она оглядывалась, пока не убедилась, что нашла место из фильма «Фотоувеличение». Села к нему как можно ближе. Наблюдала за всеми, кто проходил мимо. Поглаживала маленький выкидной ножик, который купила, несмотря на то, каким он может быть бесполезным. Больше она рассчитывала на дневное время и пешеходов. Мардж спросила себя, как узнает, что ее добыча вошла в парк.
В конечном счете, когда почти через час на ее призыв ответили, никаких сомнений не возникло. Это был не один человек, а сразу три. Все – мужчины; они торопливо шли по тропинкам и вертели головами во все стороны. Большие спортивные ребята. В одинаковой форме инженеров. Старший, впереди, махнул остальным разделиться. Мардж поднялась: ей было бы спокойней встретиться сразу со всеми тремя, чем с одним. Увидели они ее сразу. Она сжала в ладони нож.
– Привет, – сказала она. – Я Тино Хелиг.
Они держались немного поодаль. Кулаки сжаты. Желваки первого мужчины напряженно ходили.
– Кто, – начал он, – ты такая? Какого хрена ты вытворяешь? Ты сказала, у тебя сообщение? 
Она видела его противоречивые чувства. Гнев, конечно же, из-за того, что их обнаружили и раскрыли на работе, когда они в штатском. Гнев, что над ними так насмеялись, что над их верой глумились, – а она видела, что он в этом уверен. И все же, несмотря на всю ярость, в борьбе с яростью – возбуждение. Она поняла, что этот мелкий гад надеется .
– Что у тебя за сообщение? – спросил он.
Значит, ее план сработал. Тино Хелиг – не человек, а место: одно из затонувших царств, валлийская Атлантида. Вот это  думала она, составляя свой план, должно их заинтриговать.
– Кто ты? – спросил человек.
– Простите, что сбила вас с толку, – сказала она. – Мне нужно было вас выманить. Простите. – Она секунду колебалась, но к черту, она уже слишком устала, чтобы не бесить людей. – Речь не о вашей вожделенной приливной волне. У меня к вам вопрос.
Человек поднял сжатый кулак к голове, словно хотел себя ударить, потом вдруг схватил ее за грудки. Его спутники окружили их, закрывая от посторонних взглядов.
– О нашей волне?  – прошептал он. – У тебя вопрос?  Да ты знаешь, кто мы такие? Лучше начинай убеждать нас не утопить тебя немедля. Ты знаешь, кто мы такие?

Более-менее представляла, да. В ее изысканиях продолжали всплывать потусторонние верования. Она тралила Интернет, закидывала сеть в Сеть и выудила достаточно данных.
Содружество Благословленного Потопа. Радуга – узнала она от одного скрытного онлайн-теолога, – это не обещание: это проклятье. Падение случилось не тогда, когда первая пара покинула сад, все это было жуткими кошмарами испытаний перед вознесением. На деле Господь вознаградил верных священными ливнями.
«Ошибка перевода», – прочитала она. Если Ною, Зиусидре, Утнапиштиму или другой такой же фигуре под разными именами велели построить корабль , тогда почему этого не было в Торе? Почему его ковчег не «ония» – «корабль», а «теба» – «ящик»? Потому что его построили не для того, чтобы остаться на плаву на ниспосланных богом волнах, а для того, чтобы опуститься под них. Первая в истории подводная лодка – из гофера, в триста локтей длиной, исследующая новый божий мир. Она паслась на лугах ламинарии. Но избранные войти в водный рай согрешили, и Господь во гневе осушил моря. В этом ландшафте искупления, вне купели, мы теперь и живем, изгнанные из океана.
Содружество Благословленного Потопа молилось о Реставрации воды. Мардж читала об их утопиях, затопленных не в наказание, но в награду: Китеж, Атлантида, Тино Хелиг. Они почитали своих пророков: Кроля и Монтуриоля, Афанасия, Рику Браунинга и отца Джона Кейджа. Они цитировали Балларда и Гарретта Сервисса. Они благодарили за цунами и воспевали таяние сатанистских полярных льдов, глумливо удерживавших воду в неподвижном мраморе. Священным обязательством было летать как можно дальше и чаще, чтобы максимизировать выбросы углерода в атмосферу. И они размещали священных агентов там, где однажды смогут способствовать наводнению.
Отсюда эта маленькая ячейка, работавшая как будто в самой богохульной сфере – защите от потопов. Они выжидали. Блокировали мелкие сопливые приливы и готовились к большому. Когда нахлынет последний шторм, когда с ревом вырвется из хлябей божественный прибой, тогда – вот тогда  – они бросят гаечные ключи в шестеренки. А после того как вода накроет улицы, словно на гравюре Хокусаи, Братство Благословленного Потопа наконец заживет в подводном Лондоне своей мечты.
И вот приходит ее сообщение. Сейчас действительно  конец света, это известно всем… может быть, думали они, это их  конец света.
– Считайте, вам повезло, что до этого момента вас никто не трогал, – сказала Мардж. Выбралась из его хватки. – Я услышала о вас только пару дней назад. Кое-кто сказал, что вы говорите от лица моря. И что, возможно, вы забрали спрута. Вы знаете, о чем я. Мне нужно знать… Тот, кто что-то сделал с этой хреновиной, сделал что-то и с моим мужчиной.
– А ты пробивная, – ответил он. – Не говорю, что за это тебе все прощается, но что-то в тебе есть.
– А я говорил, – сказал второй. – В мире какой-то трындец.
– Не пробивная, – сказала она. – Просто я реально устала, и я любила его. Он был с Билли Хэрроу… Билли Хэрроу, – повторила она снова из-за его реакции. Мужчина повернул голову на толстой шее и глянул на остальных.
– Хэрроу, – сказал он. – Хэрроу? Мне казалось, это он забрал  кракена. Так я слышал. Он как бы его пророк. Он ушел с Дейном Парнеллом, когда тот сбежал от кракенистов. С ними и говори. Это они забрали кракена.
– Нет, не они. – Все уставились друг на друга.
– Когда пропал кракен, Дейн сбежал из церкви, чтобы объединиться с Хэрроу, так что, если они как-то связаны с этим твоим парнем…
– Я вам говорю, – ответила она. – Все было не так. Я ничего не знаю о Парнелле – я вообще мало что знаю, – но Билли Хэрроу не  брал спрута. Я же с ним пиццу ела. – Тут она усмехнулась: – И я знаю, что это не он. По-моему, он вообще мертв. А если бы он знал, где Леон, он бы мне сказал… – Она осеклась при воспоминании о включающемся-выключающемся фонаре. – Он бы мне сказал, – медленно повторила она. – Если бы мог.
Мужчина скучился со спутниками. Она подождала. Она слышала, как они спорят.
– Вы что думаете, – сказала она внезапно, к собственному удивлению, – я бы вообще с вами общалась, если бы у меня был выбор? – Они моргнули. – Мне все это вообще до лампочки, не нужен мне этот бред, не верю я в вашу хреноту, не хочу жить в затонувшем мире и не хочу, чтобы кальмар стал королем Вселенной, и не хочу влезать в это безумное говно, и даже уже не думаю, что вообще смогу вернуть Леона. Я просто устала, и оказывается… – Она пожала плечами в духе «кто бы знал?». – Оказывается, мне просто нужно знать, что случилось. Хотите сказать, понятия не имеете, что происходит? Тогда на фига  вы вообще такие нужны. – Глаза слегка увлажнились – не от подступивших рыданий или слабости, но от ярости.
– С кем бы ты ни разговаривала, – сказал мужчина и замялся. – Они не понимают, что говорят. Мы не представители  моря, мы не… Да и как это возможно? Это дезинформация.
– Мне все равно…
– Ага, а мне нет. Люди должны знать. Что-то назревает. Откуда ты все это знаешь? Кто тебе помогает?
– Да никто, господи.
– Я ничем не могу тебе помочь. – Он говорил без мягкости, но и без агрессии. – И я не отвечаю за море, – добавил он с раздраженной аккуратностью. Ей показалось, что этот человек, преданно мечтающий о том, чтобы весь мир покрыла вода, чтобы города человечества заняли угри и водоросли, чтобы затопленные улицы удобрялись телами грешников, довольно неплохой парень.
– Тебе нужно быть осторожнее, – сказал он. – Не лезть в неприятности. Тебе нужна защита. Это всегда был опасный город, а сейчас он сошел с ума. И нужно ходить на цыпочках. Найди защиту . На тебе же ни черта нет, ну. – Он вцепился в грудь, где мог бы висеть амулет. – Напросишься на смерть. Этим ты своему парню ничем не поможешь, ну?
Она собиралась ответить «я не ребенок», но ее обезоружила эта грубоватая доброта.
– Оставь это дело в покое. А нет – тогда сходи к кому-нибудь. Есть Мургатройд, Шиблет, Батлер… Сходи к кому угодно. Запомни эти имена. В Камдене или в Боро. Скажи, тебя послал Селлар.
– Слушайте, – сказала она. – Вы можете… Мне можно взять ваш номер? Можно с вами об этом поговорить? Мне нужна помощь. Можно?..
Он покачал головой:
– Я не могу тебе помочь. Не могу. Прости. Сейчас все немного заняты . Теперь иди. – Он похлопал ее по плечу, будто домашнего питомца. – Удачи.
Мардж покинула обшарпанный ландшафт Вулвича. Она не оглядывалась на отвратительный приплющенный купол – такой белый, будто больной. Ее лучшая зацепка ни к чему не привела. Снова предстояло работать. Возможно, она, как ей и советовали, найдет защиту.

Ее лучшая зацепка завела в тупик, это правда, но Мардж сама по себе была зацепкой, хоть она об этом и не знала. Откровение, что Билли Хэрроу, таинственный пророк кракена, не та сила , что стоит за исчезновением божка, было очень важным.
Это должны знать армии. Это должно знать море.

48

Джейсон Смайл, этот пролетарский хамелеон, слушал, как Билли умолял его согласиться на заказ без оплаты.
– Ты друг Дейна, – говорил Билли.
– Да, – ответил Джейсон.
– Сделай это ради него, – сказал Билли.
Билли не знал, где находится Джейсон. Они не успели организовать встречу. Билли дал Вати номер телефона, который украл – без особой сложности, даже после печального исхода нападения. Вати нашел Джейсона и передал номер.
– Ты понимаешь, что случилось? – спросил Билли. – Его забрали. Хаос-нацисты. Ты знаешь, что это значит. – Билли казалось, будто он тоже знает, будто он давно живет в этом мире. За Дейном, в отличие от него, не присматривал angelus ex machina.
– Что ты от меня хочешь? – Когда Джейсон говорил, даже по телефону, Билли казалось, будто он его откуда-то знает.
– Нужно его найти и нужно знать, что происходит. В этом деле все связано. Слушай. – Билли прижал трубку плечом и пролез в разрез в проволочном заборе. – Эти нацисты на довольствии у Тату. И его же люди наезжают на пикеты Вати. При одобрении полиции. Нужно знать, насколько глубоко идут эти связи. Откуда нам знать, может, это копы удерживают  Дейна. Они, очевидно, в каком-то сговоре с Тату – они как минимум знают, где он. Так что нам нужен ты. Но даже если мы их найдем, ты ведь не сможешь просто прийти к нацистам, это не сработает, да?
– Нет , – сказал Джейсон. – Они не на зарплате, так что сразу нет. Они на убеждениях – а я не умею прятаться за верой. Вера плюс хорошая фишка – и меня расколют.
– Ясно. Значит, тебе нужно пойти в Нисденский участок и посмотреть, что у них есть по этому делу. Узнать, что сможешь. Джейсон, это же Дейн .
– Да, – сказал Джейсон. – Да.
Хотя голос Билли не выдавал опасения из-за того, что Джейсон откажется, Билли закрыл глаза с облегчением.
– Позвони, когда закончишь, расскажи, что найдешь, – сказал Билли. – Спасибо. Только это нужно сейчас , Джейсон. Спасибо. Мы понятия не имеем, где они.
– А ты что?..
– Я должен разузнать кое-что еще. Джейсон, пожалуйста, сделай это сейчас. Нам нужно его найти. – Билли повесил трубку.
Как уйти с такого места преступления? Все, на что был способен Билли, когда забрали Дейна, – в холодной тишине под надзором больших мертвых зданий, – это следовать на голос Вати. Бунтарский дух направлял его из кармана и немногих фигурок, которые смог отыскать в этом ужасно пустом секторе.
– Лондонманты, – сказал Билли.
– Потише, приятель, – сказал ему Вати из какой-то хренотени, которую Билли даже не видел. – Никто нам не поможет.
Внутренний круг – Фитч, Сайра и их маленькая команда, оглушенный мужчина, которого Билли подстрелил и ненамеренно втянул в заговор, – не мог прийти на выручку. У Билли не было ни явок, ни укрытий.
– Ох, твою же мать, – сказал Вати.
Будто ПВП не хватало проблем – теперь приходилось нянчиться с этим неожиданно осиротевшим маленьким мессией. Но Билли не подчинился приказанию Вати поднять металлическую крышку на улице – с умудренной ловкостью рук и силой, которых у него не было еще несколько недель назад, – чтобы ускользнуть в подгород. Вместо этого Билли остановился, напрягся, не напрягаясь, и почувствовал, как время замешкалось и снова вернулось, всколыхнувшись, как одеяло. И это он велел Вати идти за ним  и потом украл телефон. Взял самую внутреннюю матрешку из какого-то магазина, поднял ее к глазам – не дурацкого Кирка, хотя оставил и его, – и сказал Вати:
– Вот что нам нужно делать.

– Из всех проклятых мерзавцев, с которыми приходится возиться, – сказал Бэрон, – чертовых хаос-нацистов я ненавижу больше всего.
Он стоял между Коллингсвуд и Варди. Яростно, нервно чесал лицо. Они столпились, чтобы заглянуть через укрепленное стекло в больничную палату, где забинтованный человек лежал прикованным к постели – и травмами, и наручниками. Машина отслеживала его сердцебиение.
– Ты реально сказал «мерзавцы», – ответила Коллингсвуд. – Прослушиваешься куда-то, что ли?
– Ну ладно, – сказал он неопределенно. Шмыгнул носом: – Подонки.
– Твою налево, босс, – сказала Коллингсвуд. – Бери выше – мудозвоны.
– Ублюдки.
– Мозгоклюи, босс. Херокрылы. Мелкие говнохлёбы. Сказочные долбоящеры, – Бэрон уставился на нее. – О да, – сказала Коллингсвуд. – Так-то. Кто хорош? Я хороша.
– Скажите, – перебил Варди, – что именно мы от них получили? Их же несколько, верно?
– Ага, – сказал Бэрон. – Пятеро с разной степенью травмированности. И мертвецы.
– Я хочу знать в точности, что они видели. Я хочу знать в точности, что происходит.
– Есть мысли, Варди? – спросила Коллингсвуд.
– О да. Мысли есть у меня. Слишком много. Но я пытаюсь сложить общую картинку. – Варди уставился на человека в койке. – Это все Тату. Мы слышали, что он нанимает мокрушников. Но я не ожидал увидеть эту братию.
– Да, похоже на нарушение протокола, правда? – сказал Бэрон. – ХН малость выбиваются из культурной компании.
– Он работал с ними раньше? – спросила Коллингсвуд.
– Мне об этом неизвестно, – ответил Варди.
– А Гризамент?
– Что? – Он посмотрел на нее: – Откуда такой вопрос?
– Просто видела досье на твоем столе на сообщников Татухи. И у тебя там заодно есть и Гриззо. Вот я и задумалась, к чему бы это?
– А, – сказал он. – Что ж, верно. Эти двое… Они действовали синхронно. Всегда, при жизни Гризамента. То есть – откуда нам знать? – и посейчас. Мы же в этом согласны? А сообщники одного вполне могут оказаться сообщниками другого.
– Почему? – спросила Коллингсвуд. – Где логика? Они же друг друга ненавидели.
– Ты знаешь, как это устроено, – ответил Варди. – Держи друзей близко, врагов еще ближе? Перекуплены, переметнулись, кто знает?
Она мотнула головой.
– Как скажешь, братух. Но я что-то прям не знаю, – сказала она. – Банда Гриза его чуть ли не вылизывала. Они же до упора преданные.
– Не бывает таких преданных, которых нельзя купить, – сказал Варди.
– Я успела забыть, с какой упоротой шайкой он ходил под конец, – сказала Коллингсвуд. – Гриз то бишь. Я же почитала досье. – Варди поднял бровь. – Врачи, всякие доктор-смерти… И пиро, да?
– Да. Было.
– И по твоим прикидкам, некоторые из них теперь работают на Тату, да? – Варди помялся и рассмеялся. Это было очень на него не похоже.
– Нет, – сказал он. – Сомнительно. Но это не повод не проверить.
– То есть ты еще копаешь по ним?
– Да, черт возьми, копаю. Копаю по всем, по каждой зацепке, пока не буду знать со всей чертовой уверенностью, что они не замешаны в деле спрута либо на стороне Гризамента, либо на стороне Тату. Либо как независимые игроки. Ты делай свою работу, а я буду делать свою.
– Я думала, твоя работа – транслировать дух безумных божественных переживаний и писать священные книжки.
– Ну ладно, вы двое, – сказал Бэрон. – Утихомирьтесь.
– Какого хрена мы не можем найти спрута, босс? У кого он? А то это уже балаган какой-то.
– Коллингсвуд, если бы я знал, я бы уже был комиссаром столичной полиции. Давайте хотя бы попытаемся определить, кто есть кто в этой куче-мале. Значит, среди недавних наемников Тату у нас есть хаос-нацисты, наши долбоящеры – благодарю, констебль. А также все остальные в городе.
– Не все, – ответила Коллингсвуд. – Где-то рядом оружейные фермеры, но они уже на кого-то работают. Никто не знает на кого, и никто не спит спокойно.
– Ну, так это же не иначе как наш расхититель кальмаров, – сказал Варди. – И кто им платит?
– Не отследить. Они затихарились.
– Ну так добейся от них ответа, – сказал Бэрон.
– Босс, а я чем, по-твоему, занимаюсь?
– Превосходно, – сказал Бэрон. – Как дзен-коан, верно? Что хуже: если наши стрелки-святоши сражаются против  нас вместе  с хаос-нацистами – или сражаются против них , а мы посередине? Попробуйте ответить, мои маленькие бодхисаттвы.
– А можно, пожалуйста, – сказал Варди, – установить, что случилось с этим малым? Хоть кто-нибудь из них нам что-нибудь поведал?
– Определенно, – ответил Бэрон. – Он пытался оправиться после того, как быстро я его расколол, так что под прикрытием прославления хаоса и тыры-пыры решил ужасать меня правдой. Этот придурок запел, как самый чудесный соловей.
– И? – спросил Варди.
– И Дейну Парнеллу приходится несладко. Похоже, они прибрали к рукам нашего изгнанника. Это он успел увидеть. – Бэрон показал в окно подбородком. – Прежде чем потерять сознание. И теперь наш маленький потерянный Билли остался в городе сам по себе. Как он теперь поступит?
– Да, но он же у нас не совсем беспомощный, да? – заметила Коллингсвуд. – В смысле, говорю очевидное… – Она махнула рукой на человека с тяжелыми ранами. – Не то чтобы за Билли никто не сражается, да?
– Варди, – сказал Бэрон, – не будешь так любезен дать свое мнение? – Он с широким театральным жестом открыл блокнот, будто не помнил всех подробностей следующего описания. – «Это была бутылка, волчара, червяк подзаконный, мы обрушили друг на друга хаос, мусорня» и прочая… – прочитал он с каменным лицом. – Привнесу редакторские правки. Опущу эпитеты и перейду к конкретике: «Это была бутылка. На нас напала бутылка. Она кусалась черепом. Руки из костей. Настоящий стеклянный враг». Последний пассаж, надо сказать, мне особенно нравится. – Он убрал блокнот. – Итак, Варди. У тебя должны быть мысли.
Варди закрыл глаза. Прислонился к стене и надул щеки. Когда он, наконец, опять открыл глаза, то не смотрел ни на Бэрона, ни на Коллингсвуд: он пристально уставился в окно, на покалеченного хаос-нациста.
– Мы же понимаем, что все это значит, верно? – спросил Варди. – Позвольте перефразировать. Мы понятия  не имеем, что значит все  это. И никто не имеет. Но у нас есть некое понятие, что именно , черт возьми, прилетело и унесло юного Хэрроу. Ладно, я возвращаюсь в музей, – сказал Варди. – Посмотрим, смогу ли я в этом разобраться. Хоть раз , – сказал он с отрывистой резкостью, – хоть раз для чертова разнообразия  было бы неплохо, если бы чертов мир работал, как ему полагается. Я уже сыт по горло тем, что вселенная – такая алеаторная психопатка все , черт ее дери, время .
Он вздохнул и покачал головой. Ответил на удивление Коллингсвуд пристыженной натянутой улыбочкой.
– Ну, – сказал он. – В самом деле. Серьезно. Почему, чтоб ему провалиться, ангел памяти защищает Билли?

Но не защищает Дейна, почему он теперь и висел в мутном полуобмороке, в ужасно затекшей позе, в которой сам очень долго опознавал искривленное распятие. Он, как подношение, был привязан к грубой свастике человеческого роста. Он не открывал глаза.
Он слышал эхо, шаги, откуда-то – нарочитый, по-дурацки подвывающий хохот, который напугал Дейна, несмотря на свою театральность. Рев и лай большой собаки. Одну за другой Дейн напрягал мышцы рук и ног, чтобы убедиться, что еще цел.
«Кракен, дай мне сил, – молился он. – Дай мне сил из темных пучин». Чтобы все было как с кракена вода. Дейн знал, кого увидит, если откроет глаза. Знал, что его презрение – каким бы оно ни было сильным и реальным – не пересилит его ужас, и что придется его преодолевать, и что прямо сейчас ему не хватит на это ни ясности мысли, ни крепости желудка. Потому он держал глаза закрытыми.
Большинство волшебников хаоса все уши вам прожужжат о том, что хаос, из которого они черпают силы, – эмансипация , что их нелинейные заклинания – противоположность прямолинейного ограниченного склада ума, который вел – настаивали они – прямиком в Биркенау, бла, сука, бла. Но чтобы подчеркнуть только один этот аспект ультраправых, всегда требовалась не более чем политическая ловкость рук. Имелась и другая, слегка подавленная, но не менее сильная и сильно фашистская традиция: декадентское барокко.
Среди фашистских сект самыми эпатажными – стремящимися, как штрассеровцы, вернуться к истинной, по их заявлениям, сути сошедшего с пути движения, – были хаос-нацисты. Скрипящая черная кожа СС – настаивали они тем немногим, кто их слушал, а не убегал и не убивал их на месте, – это порнография трусов, ханжеское осквернение традиции.
Лучше взгляните, говорили они, на ярость Востока. Взгляните на автономную структуру террористических ячеек при операции «Вервольф». Взгляните на сибаритские оргии в Берлине – не упадок, а кульминацию. Взгляните на самую священную дату в календаре: Хрустальная ночь, с блестками хаоса на камнях. Нацизм, настаивали они, – это избыток, а не чопорные ограничения, не скрепы «сверх-Я», которые выбрали бюрократы.
Их символом была восьмиконечная звезда хаоса, измененная так, что где-то плакал Муркок. Ее диагональные векторы сгибались по филфуту: свастика, указывавшая во всех направлениях. Что есть «Закон», спрашивали они, что есть заклятый враг Хаоса, как не Тора? Что есть Закон, как не Иудейский Закон, то есть само иудейство, и тогда что есть Хаос, как не отречение от этих грязных кодов Торы-большевизма? Что в человечестве самое лучшее, как не воля, ярость  и потворство своим желаниям – «поступай согласно своей воле» как автопоэзис уберменша? И так бесконечно далее.
Конечно, они были провокаторами, смехотворно мелкой группкой, но с дурной славой даже среди злодеев из-за своих нередких проявлений невероятной, художественной жестокости, восславляющей истинный дух их пророков. Конечно, финальное решение еврейского вопроса было эффективным, но при этом и бездушным, настаивали они. «Проблема Освенцима, – настаивали интеллектуальные остряки от пыток с убийствами, – в том, что слово «концентрационный» происходит не от «концентрация», а от «концерт»!» Их вожделенный хаос-фюрер, по их мысли, в будущем совершит достаточно художественный геноцид.
К этим-то личностям Тату, Госс и Сабби и обратились за помощью, и дали Лондону об этом знать. Они попросили этих возмутительных, опасных монстр-клоунов поймать Дейна и Билли. И от них Билли спасся, а Дейн – нет.

49

Билли надел очки. Они оставались безупречно неразбитыми и все еще чистыми.
– Вати, – сказал он.
– Я не знаю, где Дейн, – немедленно отозвался Вати. – Я ищу, но нам остается надеяться, что Джейсону повезет больше. У них какие-то чары, что ли.
– Я хочу рассказать тебе, что мне приснилось, – ответил Билли. Говорил он все еще как во сне. – Я понял, что это важно. Мне снился кракен. Он был роботом. Он вернулся – весь целиком, в аквариуме. Я стоял рядом. И мне сказали: «Ты смотришь не в ту сторону».
Секунды молчания.
– Джейсон внедряется, а тем временем я хочу узнать, почему ангел присматривает за мной, – сказал Билли. – Он может знать, что происходит. Он знал, что нужно прийти за мной . И возможно, присматривал за мной , но позволил забрать Дейна.
Он рассказал Вати, что сделали Фитч и Сайра. Он не колебался ни секунды, хотя и знал, что это самый настоящий секретный секрет. Он доверял Вати – настолько, насколько теперь доверял любому лондонцу.
– Скажи им, что они должны нам помочь, – попросил Билли.
Вати ускакал из тела в тело, но был вынужден вернуться ни с чем.
– Я не могу войти, – сказал он. – Это все Лондонский камень. Он отталкивает. Как плыть в водопаде. Но…
– Ну, тогда поищи способ передать, что они должны мне помочь, потому что иначе я буду расхаживать по городу и кричать о том, что они сделали. Так им и передай.
– Я не могу войти, Билли.
– И на хрен их секреты.
– Билли, послушай . Они сами вышли на контакт. Я получил сообщение от этой женщины, Сайры. Она умная – догадалась, что я с тобой и Дейном. Она передала сообщение через мой офис. Ничего не выдала, только: «Мы пытаемся связаться с нашим общим другом. Возможно, получится устроить встречу?» Она говорит, что они хотят помочь. Они уже против Тату. Значит, они нам больше друзья, чем враги, да? Я не могу войти, но попробую послать к ним своих. Спросят Фитча, где нацисты.
– Потому что если они в Лондоне… – сказал Билли. – То он-то должен знать.
– Вот именно . Вот именно.
– Сколько ждать?
– Не знаю.
– Мы будем на ходу, – сказал Билли. – Мы его вытащим. Я смотрю не в ту сторону. Мне надо знать, кто со мной, а кто – против меня. Итак, Вати, как побольше узнать об ангелах?

В таком городе, как Лондон…
Стоп: это неудачная точка зрения, потому что нет другого такого города, как Лондон. В этом и суть.
Лондон – кладбище с призраками мертвых вер. Город и ландшафт. Рынок поверх феодов. Конечно, были и охота с собирательством, и небольшие пятачки инаковости, но на уровне, где теперь жил Билли, – в основном мозаика вотчин, теократических герцогств, зон и сфер влияния, за каждой из которых присматривал какой-нибудь местный деспот или Папа-пахан. Сплошное «кто кого знает», «у кого к чему доступ», «кому дать на лапу по дороге откуда угодно куда угодно».
В Лондоне были свои посредники – партизанские шадханы, организующие встречи за долю. Вати мог сказать Билли, где они и у кого есть слабая связь с ангелами. Вати продолжал поиски, вдобавок у него была своя собственная война. Луна вышла с рогами, небо было заскорузлым. Культы – мнительными.
Так Билли остался совсем один, и он знал, что должен быть в ужасе, но не был. Он чувствовал зуд. Он чувствовал, как с каждым его шагом медлят часы. Было еще рано, когда он начал обходить список, который дал Вати.
Билли знал, насколько на него охотятся. Сейчас – больше чем обычно. Он обнаружил, что его ноги заучили шаги-заклинания, которыми для него шагал Дейн, что теперь он идет в самомаскирующемся ритме. Что он автоматически двигается в полутени, что он перемещается, как какой-то оккультный солдат. Фазер в кармане и уши востро.
Итак, в одиночку Билли стучался в дверь сзади бутербродной в Далстоне. В церковь и ковровый магазин в Клэпхеме. В «Макдоналдс» в Кентиш-Тауне. «Вати сказал, вы можете мне помочь», – повторял он снова и снова подозрительным людям, которые ему открывали.
Самой безопасной стратегией было никому ничего не рассказывать. Слова сами по себе могли показаться участием в каком-то сражении, в которое ты даже не веришь, – занятие стороны, ненамеренная роспись на пунктирной черте. И тем не менее.
У переговорщиков и дельцов были свои места. Комнаты и интернет-клубы, где мужчины и женщины, обязанные по своей вере воровать, пытать, убивать, искать и налаживать контакты, могли побывать среди других, кто понимал трудности работы и темы сплетен.
– Дейн бы сюда войти не мог, – предупреждал Вати. – Его бы узнали. Но тебя люди не знают. Может, знают твое имя, если держат ушки на макушке. Но не твое лицо.
– Кто-то знает.
– Да.
– Кто-то может рассказать Госсу и Сабби.
– Может.
– Где они вообще?
– Не знаю.
Политика в городе культов усложняла общение. Увидеть, как ассасин из Братства Кольцевой Дороги шутит с кем-то из Мансур Элохим, но в упор не видит близнецов из Церкви Христа-Симбиота, – получить экспресс-курс по реалтеологии. Впрочем, в местах, которые посещал Билли, свои убеждения, насколько это возможно, оставляли дома. «Это, – гласило сообщение над дверью в одном убежище, – Фолькон».
На закон с фольклором надейся (а «фолькон» – совмещение этих двух слов), но и сам не плошай. Билли входил в каждое новое место с опаской и в фальшивых усах. Даже не ищи он Дейна и не поддерживай своих компаньерос, Вати не смог бы присоединиться. Фамильярам вход был воспрещен, знаки на входе говорили «Без кукол», и Билли не рисковал нарушить правила. Все статуэтки убрали еще в начале забастовки. Волшебный мир – мир мелких буржуа. Свой нежеланный досуг они проводили за поношением фамильяров и не хотели, чтобы это подслушивал их организатор.
Дважды просьбу Билли о помощи отклонили, когда он сказал, как мало может заплатить. «Ангелы памяти? – сказала одна старушка. – За такие гроши? Я не могу в это впутываться. Сейчас? Когда они на улицах?» Билли увлекся фантазиями об ограблении банка, но тут пришла совсем другая мысль – другой способ добиться помощи. Он вернулся туда, где видел ключ в асфальте. В момент между машинами выколупал его ножом. Выпрямившись с ним в руках, покачнулся в ортостатическом положении. Наскоро перекусил в подвальном ресторанчике и изучил заляпанный ключ. Мусор, грязный от метафор. Если мыслить в этом духе, он сможет воспользоваться неожиданным преимуществом местности. По дороге к туалетам, в алькове в стене, в сковородке лежала лампочка. Такой несдержанный визуальный каламбур, настолько яйцевидный, что у него захватило дух. Он не мог ее не взять – в припадке одновременно бессмысленной и могущественной клептомании.
Когда он прибыл по следующему адресу продавца контактов – в бар в Хаммерсмите, – первым делом он сказал молодому человеку: «Я могу заплатить. Отдай в нужные руки – и это откроет дорогу». Он протянул ключ. Поднял в руке лампочку. «И не знаю, что вылупится отсюда, но кто-нибудь наверняка сможет это высидеть».

50

– А у Варди крыша поехала, – сказала Коллингсвуд. Их личный савант и старатель смысла появлялся в офисе по бессистемному графику. Носился то с одной, то с другой папкой, полной связей и контактов.
– Брось, – сказал Бэрон. – Ты знаешь, как это работает. Надо дать ему волю. – Он помялся. Коллеги Варди давно не видели, чтобы он увлекался так сильно и так надолго, – возможно, никогда. Они находили невнятные записки, ссылки на собеседования, которые Варди проводил в одиночку, с подозреваемыми или людьми, чьей личности они не знали. Как и у всех, его поведение обновилось в тени катастрофы, этого запоздалого наглого миллениума.
– Где он теперь? – спросил Бэрон слегка жалобно. Коллингсвуд пожала плечами и бросила на него прищуренный взгляд. Она сидела с ногами на столе, за видеоигрой. Ее аватар-сорвиголова уворачивался от электронно рычащих бестий, пытавшихся его сожрать. На самом деле Коллингсвуд не играла, а сосредоточилась на разговоре, – зафишковала джойстик, чтобы тот сам прошел уровень.
– Понятия не имею, – сказала она. – Судя по тому, что я расшифровала из его сраного куриного почерка, он хочет найти какого-то информатора из старой бригады Гризамента. То ли некро, то ли пиро, то ли еще кого. Как думаешь, он сам-то понимает, что ищет?
– Нет, – сказал Бэрон. – Но готов спорить, что найдет. Как я понимаю, в городе действительно  объявились оружейные фермеры?
– Я же говорила . Да, и они, и все остальные. Все флаги в гости к нам, – сказала Коллингсвуд, показывая на рапорты перед ней.
– Какие флаги? – это вернулся с бумагами в руках Варди.
– Вовремя, – сказал Бэрон. – Я думал, ты куда-то свалил?
– Значит, про фермеров правда?
– Ты что-нибудь узнал на своей маленькой миссии?
– Если правда, то правда, – сказала Коллингсвуд. Она развернулась в кресле лицом к Варди. Цифровая фигурка продолжала свои похождения. – А что, тебе страшно?
Он поднял бровь:
– Я многого боюсь.
– Так тебе страшно?
– Сейчас недостатка в сектах убийц нет.
– Вот именно. – Коллингсвуд сама взяла членов из парочки. Сестры Петли, Ню-Шпана, теологии ницшеанского китча. Все они были как примитивные читатели Колина Уилсона и де Сада, любители Сотоса и определенного жанра заурядной «трансгрессии» – противоположности морализма ВВС. Они воспевали то, что по устаревшим соображениям принимали за волю, человечество называли овцами, славили убийство. Их банальность не значила, что они не опасны, что они не совершают ужасные поступки во славу самих себя или любого лавкрафтовского божества, которое по неграмотности считали требующим подношений, любой ориенталистской Кали или кого угодно. Их сложно было не презирать, даже когда они тебя убивали.
– Ну, фермеры не такие, – сказал Варди. – Они наемники только из-за стечения обстоятельств. Убивает не наведение пистолета, а пистолет . Сперва их убеждения были более паганистическими, так сказать.
– Не желаете посвятить в разговор старика? – спросил Бэрон. – Уж простите, что вмешиваюсь. – Варди и Коллингсвуд переглянулись, она усмехнулась.
– Ты когда-нибудь их встречал? – спросила она Варди.
– Эй, прошу прощения?  – сказал Бэрон.
– У них какая-то болезнь, босс, с давних времен, – сказала она. – Но я сама так и не поняла, что у них там за заморочки с оружием.
Их протоплемя поразила магическая хворь и сделала заразной саму их жизнь. Чего бы они ни касались – то ерзало, столы били чечетку, стулья били чечетку, книги танцевали, неодушевленное раздухарялось и тревожилось, как новорожденные. Мидас не мог съесть бутерброд из золота, но и эти векторы, эти Оживозные Мэри, не больше его могли съесть хлеб с сыром, который вдруг норовил прогарцевать по округе.
– Это была мутация , – сказал Варди. Термин он назвал аккуратно и с нейтральной неприязнью. – Адаптивная мутация.
– Это плохо? – спросила Коллингсвуд при виде его выражения.
– Для кого? Мутация, как говорят некоторые, спасает не хуже Бога.
Возможно, из-за бережного разведения, которого требовали кремниевые ружья – эти привередливые и плюющиеся свинцом звери; возможно, из-за подавленной обиды на жизнь: как бы то ни было, только оружие у фермеров оживало не так шумно, произвольно – их оружие становилось машинами эгоистичного гена.
– Пули – оружейная икра, – сказала Коллингсвуд Бэрону, глядя на Варди. Фермеры выжимали из своих священных металлических зверей перкуссивную кульминацию – оплодотворение выбросом кордита, насильственные яйцеклады. Фермеры искали теплые места, полные питательных веществ, прятали детенышей оружия глубоко в грудных клетках, пока те не вылуплялись. – Что до меня не доходит, так это почему они от этого такие охренительные.
– Потому что они блюдут свои стада, – сказал Варди. – И находят им гнезда. – Он посмотрел на часы.
– Как скажешь. Короче, кого-то теперь до хрена убьют, – сказала Коллингсвуд. – И короче, кто им за это платит? Я ничего не нахожу. И фиг знает, что это значит, – если ее попытки проекции, удаленного наблюдения, сенсорной щекотки, ночного вынюхивания, дрейфующих помех и трепета военных кодировок не давали никаких сведений, это однозначно говорило, что на ее добычу накинут покров тайны.
– Варди, – сказал Бэрон, – ты куда намылился? Эй!
– Оставь, босс, – сказала Коллингсвуд. – Пусть наша Мистическая Пицца сама разбирается. А я хочу забуриться в это дело оружейных фермеров. Мы же пройдем по денежному следу и без Дока Суперзрения, правда?

Пит Дуайт спрашивал себя, не ошибся ли он с выбором карьеры. Не то чтобы он был особенно плохим офицером: ни жалоб, ни выговоров. Но он всегда оставался на взводе. Все дни на дежурстве его мутило от фоновой нервозности, глодало чувство, что он что-то делает неправильно. Так и до язвы недалеко.
– Привет? – Его поприветствовал какой-то знакомый офицер в штатском, хотя Пит и не вспомнил его имени.
– Привет, приятель.
– Видел Бэрона?
– Нет, вроде нет, – ответил Пит. – Но Кэт на месте. Что тебе надо от этих чудиков? – Пит по-товарищески рассмеялся и вдруг перепугался, что этот человек сам состоит в особом отряде по культам, над которым Пит шутил. Но нет, он знал его не оттуда, и в любом случае тот сам уже смеялся и направлялся в глубь участка.
В главной комнате под треск клавиатур пролистывала документы Симона Болл. Ей было за тридцать, она любила классические мультфильмы и получала удовольствие – хоть и нечасто выпадавшее – от путешествий по Европе. Она семь лет состояла во вспомогательном штате полиции. Она подозревала, что муж ей изменяет, и поражалась тому, что не имеет ничего против.
– Где Кэт? – спросил ее кто-то. Она узнала человека, махнула в нужном направлении и продолжала думать о муже.
В коридоре детектив-инспектор Бен Сэмуэлс, задумавшись об экзамене своей дочери по игре на пианино, поднял взгляд и поприветствовал знакомого. Тот спрашивал о направлении у полицейской в форме, Сьюзан Грининг, которая отвечала с ухмылкой, взбудораженная ощущением, что недавно они с ним флиртовали, наверняка. Снаружи помещений ОПФС три человека обменивались мнениями о футбольном матче, хотя один из них его не смотрел, а только притворялся. Они расступились перед новоприбывшим, кивнули и поздоровались, бормоча фонемы, когда не смогли вспомнить его имя, и тот, который врал, в приливе гиперкомпенсации даже спросил, что он думает о матче. Человек присвистнул и восхищенно покачал головой, и все трое с энтузиазмом согласились, хотя так и не могли вспомнить его имя, – но помнили, что он фанат какой-то из игравших команд.
Он вошел в офис ОПФС. Единственным человеком в помещении была Коллингсвуд, которая лениво и наугад тыкала в клавиатуру. Она глянула на него, и он кивнул, подошел к картотеке у противоположной стены.
– Привет, Кэт, – сказал он. – Зашел тут за парой файлов. – Он открыл ящик. Услышал, как Кэт встает. И тишину. Обернулся. Она в экспертном хвате держала пистолет, нацеленный ему в грудь.
– А ты еще, сука, – сказала она, – что за черт?

51

– Я хочу поговорить с тем, кто разбирается в ангелах, – сказал Билли, и посредник сделал несколько звонков, отправил несколько имейлов, зашел в мессенджер и раскидал вопросы по чатам. Наконец он ответил Билли, куда идти.
– Ладно, там знают, что ты придешь. Иначе было бы сложно.
– Что я ищу? – спросил Билли. – Кто меня встретит?
– Пф. Бывший ангел.
Это было больше, чем ожидал Билли. Не специалист или фанат ангелов, а получлен самого племени склянки, с которым можно как бы пообщаться. Смотрителей музеев едва ли можно понять: их мир – мир памяти, а не человеческий. Говорили они не на языках. Но после отставки они задерживались на несколько последних лет и тогда из-за какого-то одиночества становились больше похожи на людей.
Корпус Института Содружества был размашистым шлемом конкистадора на южной окраине Холланд-Парк. Закрылся он в начале 2000-х. Несуразная коллекция экспонатов в честь стран – членов содружества, этого странного и тактичного наследника империи, давно рассеялась. Но здание не опустело совсем. Когда стемнело, Билли в него проник – теперь, с его новыми навыками, это было просто. Он прислушивался к собственным гулким шагам.
Пыль лежала слоем всего в несколько миллиметров, но заметным. Ему казалось, что он в ней бредет, как в болоте, к последним сохранившимся экспозициям. Во многих залах темнота должна была быть абсолютной, и Билли задавался вопросом, благодаря какому слабому свету их видит. Один раз он слышал охранника – охранника-человека на халтурном обходе. Тогда Билли просто спокойно постоял в шкафу и подождал, пока в зале не стихнет эхо.
Осталось всего несколько экспонатов – забытые, недостойные нового дома или сперва затерявшиеся, а позже возникшие на фоне одиночества. Билли вошел в зал, где, хотя не имелось окон, был не просто свет, а падали с потолка целые его столбы – каждый начинался в случайном месте на цельной поверхности и непредсказуемо рушился в перекрестных направлениях, словно зал ностальгировал по лунным лучам, которых никогда не видел и потому отрастил их симулякры. Билли прошел под и через переплетенные жирные пальцы выдуманного света к ожидающему его существу.
«Боже, – подумал он, приближаясь. – Боже. Я тебя помню ».
Отставной ангел памяти Музея Содружества сопровождал его взглядом.
– И снова здравствуй, – сказал Билли. Он видел ангела на его дневной работе, когда еще был ребенком, и при свете дня это был экспонат.
Пластмасса в форме маленькой коровы. Она смотрела на него, повернув голову, демонстрируя свой стеклянный бок. Внутри были четыре желудка, которые загорались один за другим, помнил Билли, и которые загорались до сих пор, по одному. Рубец, сетка, книжка и сычуг, пищеварение блестело в них по очереди навстречу лактозному телосу – столп какой-то из экономик Содружества. Из зала Новой Зеландии, подумал Билли.
Билли чувствовал его внимание, его убывающую сущность. Когда институт был открыт, этот мнемофилакс после часов работы топотал по коридорам с походкой, основанной на мифе о Минотавре. Он защищал этот причудливый дворец памяти от сил злого времени и постколониальной магии ненависти. Наконец его прикончили общественные интересы и оставили в одиночестве и после смерти, полного историй.
– Я слышал, что ты придешь . – Его голос звучал издалека. Он пытался рассказать Билли о своих схватках. Отсылки были нечеловеческими. Он пытался поведать истории, но они не имели смысла и угасали в ничто, так что Билли оставалось только вежливо кивать после каждого пустого анекдота. С кашлем – тактичным, как на чаепитии, – Билли вернулся к насущному вопросу.
– Мне сказали, ты можешь объяснить, что происходит, – сказал он. – Один из вас следовал за мной. Приглядывал за мной. Из Музея естествознания. Можешь ответить почему?
– Могу , – сказал ангел. Он отвечал с охотой. – Ты то, что он ждал. 
– Банка? Ангел Музея естествознания? Откуда ты знаешь?
– Они рассказывали. Остальные. Мы говорили . – Может, он и мертв, но он поддерживал связь со все еще активными родственниками. – Он потерпел поражение , – сказало существо. Сзади обдавало воздухом, когда открывались и закрывались распашные двери, помогая ангелу говорить. Его голос строился из звуков. – Кракен пропал. Он сплоховал. Его переполняет вина. 
– Он ушел из музея, – сказал Билли.
– Все они ушли. Все мы. На битву с концом. Нет смысла оставаться. Они бьются с конечностью. Но он. Вышел на улицы первым. Хочет исправиться. Всегда пытается найти тебя. Присмотреть. 
– Зачем?
Билли попятился и уперся в открывающуюся-закрывающуюся дверь. Отошел от нее, чтобы филакс мог ответить скрипом петель:
– Помнит тебя. Ты избран. 
– Что? Я не… Как? Почему он избрал меня?
– Ангелы ждут своих христосов. 
«Ангелы ждут своих христосов?»
– И ты пришел, рожденный не женщиной, но стеклом. 
– Я не понимаю.
– Дает тебе силу – ты христос его памяти. 
– Вот это управление временем? Это он мне дал? А Дейн сказал, это из-за кракена… А, погоди-погоди. Ты?..
Билли засмеялся. Сперва медленно, потом сильнее. Сел на пол. Заставил себя смеяться про себя. Он знал, что впал в истерику. Смех не был облегчением. Корова приблизилась. В один момент она была в конце зала, в другой – в метре-двух, глядела на него искоса стеклянным глазом.
– Я в порядке, в порядке, – сказал Билли угасающей памяти. – Знаешь, почему все это происходит, по мнению Дейна?  – спросил он. Улыбнулся, как собутыльнику. – Он думает, это из-за кракена. Он думает, я какой-то Иоанн Креститель или еще кто. Но получается, вот в какую неправильную сторону мы смотрели. Спрут тут ни при чем. Все это не имеет никакого отношения к спруту. Только к долбаному аквариуму . Ну брось, – сказал Билли. – Признай, это смешно. Знаешь, что еще смешнее? Самое лучшее? Что я прикалывался.
Билли сохранял непробиваемое выражение во время всех своих заявлений, что он-де первый человек, родившийся благодаря экстракорпоральному оплодотворению. Эту нелепую, незначительную шутку, которой он придерживался только из-за юмористической дисциплины, в том  месте подслушал гений места, дух музея. Может, он настроен улавливать любые разговоры о банках, бутылках и их силе. Может, он не понимал концепцию шутки или лжи.
– Это неправда, – сказал Билли. Коровий ангел памяти ничего не ответил. Щелк-щелк-щелк-щелк, говорили четыре его желудка, зажигаясь по очереди.
Билли придвинулся.
– Я не пророк кракена, я не мессия склянок. – Он снова рассмеялся. – Ну просто – нет. Нет.
Ангел-бутылка уменьшался и ежедневно терял силы из-за блужданий за пределами владений, из-за поражения, из-за усилий, из-за той разбитой итерации стекла, фиксатора и костей. Впрочем, он снова будет искать Билли, соберет еще одно «я» из мелочовки в своих чертогах, вынюхивая ту долю себя, которую вложил в Билли. Вот что давало Билли незаслуженные силы. Пока ангел не исчезнет совсем, он будет стремиться найти Билли, а с его помощью – утраченного архитевтиса.

– Вот бы он вернулся, – сказал Билли.
– Вернется .
– Да, но я про сейчас. Мой напарник пропал. Мне не помешает любая помощь.
– Ты христос памяти. 
– Да, вот только нет. – Он медленно поднял глаза. Медленно встал и улыбнулся: – Но знаешь что? И на этом спасибо. Я за все благодарен. – Он внутренне сжался, и ему показалось, что, может, время снова запнулось. Может. – Ты выйдешь? Наружу? – Корова промолчала. У мертвого ангела не было сил биться в войне, объявленной его живой родней. – Ладно, – сказал Билли. – Ладно, неважно. Оставайся здесь, присматривай за этим местом. Ты ему нужен. – Он чувствовал себя утешителем.
Из какой-то другой части здания раздался звук, который не был голосом коровы. Билли уже был у двери, с оружием наготове, слушал, весь подобрался, сам не зная, как туда попал. Ангел-корова попыталась заговорить, но Билли придержал дверь, и ей нечем было подать голос. «Цыц», – прошептал он. Помыкает ангелом. Но ангел уже пропал – в серии этих своих потусторонних шагов. Билли на миг подумал, что он побежал за охранником, который скоро примчится в ужасе от увиденного. (Билли не знал, что они все догадывались, что в здании бродит что-то старое и меланхоличное, и старались его не тревожить.)
– Черт возьми, – сказал он и пошел за мертвым ангелом, не убирая фазер. Следовал за скрежетом петель и падающими с верхних полок вещами. Вдруг вышел в зал без окон, где пластмассовая корова закричала голосом здания на высокого человека.
Билли пригнулся и выстрелил, но тот двигался быстрее, и луч фазера перескочил через бесполезную корову и рассеялся вдоль стены.
– Билли Хэрроу! – кричал человек. Он сам был вооружен, но не стрелял. – Билли! – Имя раздалось и из-за спины, как показалось Билли, но тут он понял, что второй, крошечный голос находился в его кармане. Это был Вати.
– Я пришел не сражаться! – прокричал человек.
– Стой, Билли, – сказал Вати. Ангел чихнул окнами. – Он пришел помочь, – добавил Вати.
– Билли Хэрроу, – сказал человек. – Я из Братства Благословленного Потопа. Я пришел не сражаться. К нам обращалась Мардж.
– Что? Что? Мардж?  О господи, что она делает, чего она хочет?  Ей же нельзя в это лезть…
– Дело не в ней. Я пришел помочь. У меня послание от моря. Оно хочет с тобой встретиться.

52

Море – нейтрально. Море не вмешивается в интриги, не занимает стороны в делах Лондона. Ему не интересно. Кто вообще разберет мотивы моря? И кому взбредет в голову бросать ему вызов? Его не победить. Никто не объявляет войну горам, свету, морю. Оно себе на уме, и просители иногда могут посетить его посольство, но только ради своего блага, не его. Море ничто не заботит: это отправная точка.
То же самое с посольством огня (вечно жарком кафе в Крауч-Энде), посольством земли (заваленный склеп в Гринвиче), посольством стекла, проволоки и других, более вычурных стихий. Те же отчужденность и добродушно-равнодушная мощь. Но в этот раз… в этот раз у моря было мнение. И ему пригодилось Братство Благословленного Потопа.
Они были самостоятельной верой, не подчиненной и не созданной морем. Но море, насколько могли судить лондонцы, принимало поклонение Братства с некоторыми иронией и благосклонностью. Их отношения всегда были неискренними. Теперь Братство служило правдоподобным отрицанием: само море, конечно же, ничего не делало; это Братство Благословленного Потопа искало Билли Хэрроу, а если они приведут его в посольство моря, то при чем тут оно?
Путешествие было торопливым. Шел дождь, от которого Билли в чем-то полегчало, – будто вода хотела защитить Билли.
– Что там с Мардж? – снова спросил Билли.
– Не знаю, – ответил Селлар. – Она приходила со мной встретиться. Думала, это мы  забрали кракена. А мы думали, что это вы с Дейном. Так что, когда она сказала, что это не так, я переговорил с морем и…
– Мардж в порядке?
– Нет.
– Ясно, – сказал Билли. – Никто не в порядке. – Он снова взглянул на телефон, но пропущенных вызовов не было. Джейсон не звонил. «Может, он еще не ходил? – подумал Билли и сам себе не поверил: – Может, он скоро свяжется».
Ряд двухквартирных викторианских домиков на северо-западе Лондона. Поезд метро вынырнул из туннелей, прогремел через ночь где-то за кирпичами. Машины двигались медленно. Пешеходов было мало. Дома – трехэтажные и только слегка обветшавшие: кирпичи обветренные, заляпанные, стыки – разъеденные, но все-таки это не трущобы и не развалины. Перед домами лежали маленькие палисадники с парой растений и прилизанными лужайками. Билли видел детские спальни с красивыми зверятами и чудищами на обоях, кухни, гостиные со светом-коконом телевидения. Из одного дома донеслись смех и разговоры. Из его открытых окон исходили дым и музыка. Здание по соседству было тихим и темным.
Подошли ближе – и Билли заметил, что это не так. Шторы были задернуты на всех трех этажах. Возможно, за ними что-то слабо сияло, виднелось едва-едва, словно в глубине комнат носили свечи.
– Ты уже здесь был, Вати? – спросил он.
– Внутри – никогда, – ответила фигурка, которую он нес. – Там не во что войти.
Селлар постучал – сложный код-стаккато. У его лодыжек выстроились пустые бутылки. Селлар приложил ухо к дереву, подождал, потом поманил Билли. Шторы первого этажа были тяжелым кроваво-красным хлопком; на втором – сине-зеленым пейсли; на верхнем – в мультяшный цветочек. Все шторы прижимались к стеклу изнутри.
– Ну, начали, – сказал Селлар.
Селлар написал сообщение, которое Билли не разглядел, свернул и поместил в бутылку. Туго завернул крышку и просунул в почтовую щель двери. Прошло несколько секунд, но всего несколько. Билли вздрогнул, когда щель открылась, бутылка выпала обратно и разбилась о бетонный порог. Лай собак не утихал, как и голоса заигравшихся допоздна детей. Билли поднял бумагу. Поднял куклу, чтобы Вати тоже мог прочитать.
Бумага была сырая. Чернила расползлись в кляксах-ореолах вокруг слов, написанных замысловатым шрифтом с завитушками, заезжающим за строчки.

Тевтис больше не наше создание. Больше не создание. Не от океана. Мы говорили с кракенами внутри нас, чтобы понять, почему все это происходит. Ни они, ни мы не безразличны к тому, что может быть. В аквариуме – не принц-комиссар, избранный ими или нами.  

Билли посмотрел на Вати:
– Ну? Ты что-то понял?
– Кажется… – сказал Вати. – Море говорит, что это просто кракен.
– Просто?
– Ну, типа, не особенный  кракен. Кажется. И… в смысле, но… он больше, кажется, не их.
– Дейн думал, что в нем есть что-то особенное, потому его и забрали. Что он заложник.
Жертва беспрецедентных кракенских междоусобиц. Полководцы на войне, битвы со скоростью дрейфа материков. Век на то, чтобы каждая конечность длиной с провинцию оплела вражеские; укус, вырезающий куски плоти размером с город, впивается в течение нескольких человеческих династий. Даже мимолетно величественные стычки их криля, архитевтисов, были лишь пасквилями на раздоры родителей.
– Должно же в нем что-то быть, – сказал Билли. – В мире хватает и других гигантских кальмаров. Почему этот?  Почему этот  что-то значит? Что у него за… родословная? Откуда он?
– Оно сказало, что ничего в нем нет, – сказал Вати. – Море-то. – Билли с фигуркой уставились друг на друга.
– И зачем мы здесь? – спросил Билли. – Почему именно этот  детеныш кракена призовет конец всего? – Он посмотрел в глаза куклы. – Что на самом деле знают море или кракены? Как насчет… Как насчет такой мысли, Вати: ты можешь спросить кракенов напрямую.
Если они найдут корабль. Надо найти корабль и большого железного или медного, скажем, Будду. Где поглубже, над впадиной в Атлантическом океане, они столкнут статую за борт, и Вати начнет долгий покачивающийся путь вниз, низвержение в самую сокрушительную тьму. Наконец осядет в грязи и обглоданных костях, вежливо прочистит горло и подождет, чтобы привлечь внимание какого-нибудь ока, которому не полагается быть таким большим. «Привет. Не объясните, по какой такой причине ваш планктончик сожжет весь мир?» – спросит он.
– И как я оттуда выберусь? – спросил Вати. На морском дне рассыпано достаточно статуй, но как далеко они будут от его интервью в бездне? А если они будут вне досягаемости и ему придется сидеть там, в черноте, в ужасающей скуке, пока в него тыкаются светящиеся рыбки и пока океан не разъест статую и его самого? Тогда так: вешаем самую тяжелую якорную статую на конец цепи, увешанной другими искусственными телами, чтобы, когда разговор будет окончен, он мог подняться по ним обратно в носовую фигуру корабля…
– О чем мы вообще думаем? – прервал себя Билли. Снова что-то разбилось. Другое сообщение:

Мы не безразличны. К концу света в огне. Мы не желаем гибели Лондону. Ты, изгнанник-кракенист, и мы желаем одного и того же. Наше «я» – итог конкатенативного развития. Кракены не потерпят конца, это не их рук дело.  

Неужели им помогают сами гигантские кальмары – или их родители, личиночные боги, их обожествленные родные? Из-за чего? Какого-то поднебесного – или подводного – раздражения по поводу возводимых на них поклепов?
– Почему этот  кальмар? – прошептал Билли.

Другие против нас. Мы полагали иначе. Теперь мы знаем. Ты обязан добраться до кальмара и уберечь его от огня.  

– О-о, правда, что ли? – пробормотал Билли. – Ну спасибо, и в голову не пришло… – Он продолжил читать:

Ты обязан освободить изгнанника.  

– Это Дейна, – сказал Билли.

Вам укажут путь.  

– Почему? – спросил Билли. – И что значит «конкатенативное развитие»? – Он нахмурился, склонил голову и дочитал:

Уничтожь эту бумагу. Тебе помогут.  

А Дейн?
Дейн висел вверх ногами и истекал кровью. Он цитировал самому себе истории о деде, о смелости деда. «Однажды, – говорил он в мыслях голосом деда, – я попался». Это реальное воспоминание или выдумка самого Дейна? Неважно. «Был случай, когда шла какая-то заруба с поклонниками каменных кругов. Выходил когда-нибудь один на один с кем-то из них? Короче говоря, мы туда зачем-то влезли, даже уже не помню – добывали какие-то святые мощи какой-то церкви, которой обещали помочь, чтобы она помогла нам, не знаю уже…» – «Соберись! – подумал Дейн. – Давай». – «Короче говоря, была заруба, и меня развесили, как чертову колыбель для кошки, и вот они входят, чтобы дать речь, туда-сюда. И вот… – Шмыг . Это Дейн в роли дедушки, принюхивается. – Я подпустил их поближе. Башка болтается, как на ниточке, да? Они злорадствуют. «Вы никогда не это самое, а мы всегда ого-го». Но когда они перешли прямо к делу, прямо ко мне, я ничего не говорил. Пока они не встали прямо вот тут. Тогда я прочитал молитву, и все веревки – как я знал, просто-таки как знал , – были лишь тем, чем были всегда, то есть руками Божьими, и Бог раскрыл свои объятья, и я освободился, и тогда ох какая настала расплата».
Ура . В какой-то момент эхо в комнате Дейна изменилось, вошли люди. Дейн перестал разговаривать сам с собой и попытался прислушаться. Он не видел, кто здесь, из-за того, что ему сделали с глазами. Не видел, но даже через волны боли слышал – и знал, что голос, который он слышал, принадлежит Тату.
– Серьезно, ничего? – спросил Тату.
– Много крика, но это не считается, – произнес голос одного из нацистов. – Ты в порядке? Какой-то нервный голос.
– Я и есть нервный. Сказать по правде, я охренеть как нервничаю. Помнишь монстропасов?
– Нет.
Фырканье, слюни, собачий скулеж. Рядом тот псоглавый. Измененный магической фишкой член этой команды, человек, который сделал себя наполовину немецкой овчаркой, – жалкий ходячий фашистский каламбур, которого Дейн презирал, даже когда его рвали зубы и пасть этого каламбура.
– Ну… Они ходили под Гризаментом, еще когда я… Еще когда. Так вот, на одну из моих фабрик только что напало облако какой-то пыли, которое вело себя как чертов дракон.
– Что-то я не понял, что это значит…
– Это значит, что возвращается то, чего я уж не ожидал увидеть опять. Этот мелкий членосос должен что-то знать. Он при делах. Он знает, где гребаный кальмар, – это же его бог, нет? И он знает, где Билли Хэрроу. Продолжайте.
Продолжайте. Дейн молился без остановки. Молился молча и неподвижно. «Бог о щупальцах во тьме, прошу, дай мне сил. Сил слушать и сил слышать.  Кракены в твоей обширной тиши и аммиачной мудрости, смилуйтесь». Он знал, что должен слушать, что должен ждать и молчать, даже если бы мог ответить на вопросы, чего по большей части и не мог, даже если бы хотел, и не захочет, потому что тогда это все равно не кончится. Он знал, что уже осталось недолго – при том, как он ослаб и не кровоточит из наделанных в нем дыр, при том, как он устал, вымотан и вывернут, чтобы даже кричать, и просто болтается на восходящих потоках боли, – он знал, что его песенка почти спета, и следовательно – опять, во второй раз, – до момента, когда он расколется, когда наберется критическая масса бессилья и ему будет некуда податься, кроме как в смерть, жуткое колесо Хаоса, которое он уже не видел, провернется снова. Свастика, как настаивали ее антифашистские хиппи-апологеты, действительно  была знаком жизни, даже в таком употреблении.
«Кто тебя создал? Меня создал Кракен». Как побочный продукт. Походя. В чем было утешение, в этом или в тайной надежде, что втайне тайный кракен заботится о нем? «Все мы – кальмарье говно», – подумал Дейн.
Свастика Хаоса, может, и не способна вернуть тех, кто мертв уже долгое время, но ей хватало брутальной живительности, чтобы заразить его жизнью перед самым моментом смерти. Он будет вращаться во власти свастики, а та будет бесконтрольно втягивать в него жизнь, вливать, чтобы втекла обратно кровь, надулись органы, нащупали друг друга расщепленные обломки костей, царапая, вставляя осколки назад в пазы, залатав его обратно к боли.

53

«Двустороннее зеркало» – когда-то давным-давно, возможно, задуманное скрывать, но теперь просто ложь, привлекающая к себе внимание. За ним стояли Бэрон и Варди – в таких похожих позах, что какому-нибудь наблюдателю было бы смешно. По другую сторону стекла Коллингсвуд допрашивала Джейсона.
– И почему я теперь его вижу? – спросил Варди. – Предположительно я должен его узнавать.
– Коллингсвуд, – сказал Бэрон.
– А она неплоха, верно?
– Она чертовски хороша, – сказал Бэрон. – Потому-то она его и раскусила. – Ее вопросы к Джейсону были взвешенными, тонкими, усиленными фишечными силами: от противоестественной формы невыносимого выклянчивания до наложения нефизической боли. – Если бы ты был на месте, когда полагается… Где же вас, черт возьми, носило, профессор?
– Значит, уже «профессор»?
– Так. – Бэрон повернулся к нему: – Слушай, ты же не скажешь, что я не давал тебе свободу действий? Слава богу, Коллингсвуд не слышит, что я говорю, – она бы потом не отстала до конца жизни. Но я понимаю, что твоя работа – транслировать гребаное божественное, и разве я когда-нибудь совал тебе палки в колеса? Не я ли повесил тебе на дверь: «Не беспокоить, идут откровения с Откровением»? А? Но ты должен держать меня в курсе и приходить, когда нужен, и отвечать минимальнейшей долей субординации и прочего, так? На этот допрос ты должен был явиться два часа назад. Так где, черт возьми , тебя носило?
Варди кивнул:
– Приношу извинения. Но у меня и правда есть новости. – Он организовал руками воздух перед собой. – Такой конец не наступает, если его никто не хочет, – это не просто случайность. И теперь Тату сходит с ума. Я все еще не могу понять, как эта концовка встраивается в чьи бы то ни было планы.
– Сходит с ума, – сказал Бэрон. Тату переворачивал город вверх дном. – Мы пытались поговорить с его людьми, но он как с цепи сорвался…
– Так, я опрашивал некоторых людей в пенумбре, так сказать, Гризамента и Тату, – продолжил Варди. – Мы знаем, что Адлер – сообщник первого, но не знаем, почему он был в музее. Мы не знаем, что он планировал, и я спросил себя: что, если за всем этим стоят… другие, оставшиеся не у дел после смерти Гризамента.
– И?
– Послушай, это все, что я пытаюсь сказать. За всем стоит руководящий разум . То, что грядет, то, что вывело ангелов на улицы, – не какой-то побочный эффект другого плана: за ним стоит твердое намерение . Но мы не знаем какое.
– Это я знаю…
– Нет. Это не случайность. Слушай. Мы близки. Понимаешь? – Варди словно бы мрачно читал лекцию. – Мир близится к концу . Очень скоро. Концу. Скоро. И мы не знаем, почему или кто этого желает.
– Наверняка  Гриз, – тихо сказал Бэрон. – Наверняка. Он так и не умер…
– Но почему? В этом нет ни капли чертового смысла. Зачем ему сжигать себя сейчас? Вот почему я не появляюсь в офисе. Я задаю вопросы.
– И?  Твою мать, и?  К чему это привело?
– Ни о чем не говорит имя Коул? – спросил Варди. – Если я скажу «физик». Если я скажу «Гризамент». Совсем ничего?
– Нет.
– Одно из имен в свите Гризамента из времен, когда тот, кхе-кхе, умер. Умер, согласно онкологам. Коул – пиромант. Поговаривают, работает с джиннами. Согласно некоторым слухам, довольно тесно. Один из тех, кого мы замечали за разговорами с Гризаментом в его последние дни без особых на то причин. Оказывается, Коул был среди тех, кого ты пытался допросить после похорон, но он всегда исправно отказывался видеться с полицией.
– Ах да, кажется, помню. Если честно, я всегда предполагал, что он участвовал только потому, что Гриз хотел драматичные проводы. Большой костер до небес. К чему ты клонишь?
– Есть драма и есть драма .
– Тогда что он делал для Гриза?
– Он говорит, пироэксперименты: огонь памяти, тому подобное.
– Говорит?
– Я присматривался к сообщникам Гризамента, так что поспрашивал людей о Коуле. Как я сказал, у меня есть новости. Многого, если честно, я не ожидал. Ожидал каких-нибудь перестраховок, что-нибудь в духе «Гризамент был настоящим джентльменом, можно было не запирать двери, одно удовольствие с ним работать», всякое рады-поговорить-а-теперь-отвали. Но услышал я нечто более удивительное. У него есть дочь. У Коула.
– А миссис Коул существует?
– Покойница вот уже много лет. Интересно, что я слышал? У него пропала дочь.
Бэрон уставился на него. Наконец начал кивать.
– Вот как? – медленно сказал он.
– Так говорят.
– Что это значит?
– Сперва Адлер, затем Коул. Кто-то идет по известным сообщникам Гризамента. Старается… всячески доставить им неудобства.
– Например, запихнуть в бутылку.
– И утащить детишек.
– Зачем?
– Если бы я знал, Бэрон. Но налицо схема.
– Немного за пределами твоей компетенции, верно? Что тут божественного? – Варди закрыл глаза и пожал плечами. – Итак… Как, по-твоему, нам стоит разыграть эту карту? Переговорить с ним, это понятно, но…
– Ну, очевидно, ты у нас главный, но я бы предложил себя в качестве координатора.
– Я думал, он не разговаривает с полицией.
– Тогда определенно не разговаривал, но я и не полицейский, верно же? Я ученый, как и он.
– А разве есть масонство крепче, да? – Бэрон кивнул. – Ладно. Но, ради бога, осведомляй обо всем. Мы посмотрим, что сможем сделать, чтобы отследить юную мисс Коул. Но слушай, я же не со стенкой говорю. Заткнись и обращай внимание, чем заняты твои коллеги. Вот как эта коллега прямо сейчас, – Бэрон показал в окно.

Куда только не заходит канализация. Жирные волокна следуют за людьми подо всем, неустанно всасывая дождь из дерьма и мусора. Мягкий уклон приводит все эти трубы к морю, и по этим-то трубам, презрев гравитацию и поток отходов, море пустило собственные волокна, собственные сенсорные каналы соленой воды, щекочущей подбрюшье города, прислушивающейся, лижущей кирпичные стены. Полтора дня под Лондоном было тайное море, фрактальное во множестве туннелей.
Трубы переполнил рассол, следивший за обитателями зданий, наблюдающий, слушающий, ищущий. Можно скрыться от внимания лондонмантов – с пособничеством коварного боро, с достаточно сильными штрейкбрехерскими заклятьями; но ничто не могло укрыться от пытливого моря.
Билли ждал – один, не считая повторяющихся нервных явлений Вати, который приходил, уходил, в куклу и обратно – на фронт забастовок.
– Море попросило – я сделал, – сказал Селлар в какой-то мрачный момент ночи и ушел, быстро махнув рукой, не оглядываясь, вернулся к собственным мечтам о сыром апокалипсисе. «Будет огонь, не вода, – подумал Билли. – Тебе вряд ли понравится».
Зазвонил мобильник Билли, он тут же ответил. Ничего не говорил, только слушал. Краткая пауза, затем голос произнес: «Билли?» Он понял, что это не Джейсон. Сбросил звонок и выругался. Пролетарского хамелеона взяли. Все пошло под откос.
Он стоял в палисаднике посольства моря. Было темно, была темной его одежда, не бликовали очки, так что он знал, что останется невидимым, – и зашвырнул телефон как можно сильней – а теперь он был достаточно силен – во тьму над крышами. Не услышал, как тот упал. Наконец, сидя на пороге дома, услышал плеск воды в трубах под ногами. Из почтового ящика протиснулась очередная бутылка.
Море сказало, где хаос-нацисты. Сказало, что на этом помощь кончится. Что оно не будет вмешиваться. Не может занимать сторону. Приближалось утро. Билли наклонился вперед, стоя на коленях, и уперся лбом в дверь.
– А теперь слушай, – сказал он. – Пока послушай. Вати, ты туда попасть не можешь, да? – спросил Билли.
– В этом доме нет фигур.
– Слушай, море, – сказал Билли. – Слушай сюда, море. – Он устало улыбнулся. – Вот из-за этого мы и оказались там, где оказались: из-за тех, кто хочет оставаться нейтральным. – Он почувствовал какое-то узнавание. Почувствовал, как будто все это вспоминалось. Как будто он сам был в море всего несколько дней или ночей назад – да, именно ночью, в ночи, когда ему снились чернильные сны. Он положил на дверь руку. Он знал это место.
– Из-за кого ты хочешь сохранить нейтральность? Ты не хочешь участвовать в войне. Но это же не Лондон  против тебя – мы сражаемся не с Лондоном. А из-за кого? Хаос-нацистов? Не верю. Тату? Это тебя , что ли, пугает главарь бандитов?
«Как приложил!» Сработает такая детсадовская психология на гребаном океане? Попытка не пытка, подумал Билли, попытка не пытка. А что еще оставалось? Два вида оружия, принцип работы которых он не понимал, и многотелый тред-юнионист. Из посольства не было никакого ответа, кроме тишины.
– Ну и что тогда? Протокол? Приличия? Я скажу прямо. Я буду умолять. – Билли уже и так был на коленях. – Пожалуйста. Ну нарушишь ты какой-то баланс сил? Ну и что?  Ты знаешь, что грядет. Огонь и конец всего. Спорим, этот огонь сожжет и соленую воду. Но Дейн все исправит, ты же знаешь. Так что, если не хочешь, чтобы все сгорело, если не хочешь, чтобы сгорел Лондон, если не хочешь, чтобы сгорело море… помоги мне.

– Знаешь, что теперь будет? – спросила Коллингсвуд. Джейсон Смайл захрипел. Пара косметических фишек, небольшое неестественное дерматологическое вмешательство – и его кожа выглядела как новенькая, а все синяки скрылись гламурами.
– А теперь будет вот что, – сказала она. – Ты нарушил несколько законов, но – как ты сам до хрена знаешь – это законы не для всех. Они как конституция, неписаные, типа. А это значит, что ты попадешь в другую  судебную систему. А вот это уже значит все, что я захочу. – Она была вдвое младше Джейсона. Она откинулась и забросила ноги на стол. – Так что буду очень благодарна за сотрудничество. Итак. – Она ненадолго провалилась в нелепую американскую манеру растягивать слоги. – Еще разок . Что ты искал, зачем пришел? Где Билли? И где спрут? – Но они это проходили уже много раз, и никакие задабривания или угрозы не производили иного эффекта.
– Клянусь, клянусь, клянусь, – повторял Джейсон, и она ему верила. Он не знал. Все, что он знал, – номер, который ему дал Билли; который Джейсон сдал моментально. На этом все. Коллингсвуд глянула в зеркало и покачала головой. Вышла из комнаты и присоединилась к коллегам.
– Ну, что у нас? – спросил Бэрон. – Какие-то чудеса в решете, да?
– И ты ему веришь, – сказал Варди.
– Ага, – ответила Коллингсвуд. – Ага. Итак…
– Итак, – сказал Бэрон. – Итак, наш Билли – не  похититель. Более того, сотрудничает с известным членом, ныне изгнанным, Церкви Бога-Кракена. Оказывается, наш простак не так уж прост.
– Что у них там за гребаный стокгольмский синдром? – спросила Коллингсвуд. – Этот Билли что, эта, как ее, Патти Херст? – Она посмотрела на Варди.
– Возможно, – сказал он. – От этого дела так и разит верой. Я так понимаю, номер, который он назвал, ничего не дал?
– Не-а. Верой во что?
– Во что-то.
– Ну-ка, детишки, ну-ка, – сказал Бэрон. – В общем, мы думали, что искали пленника, но оказалось, мы ищем беглеца. Варди, лучше познакомь Коллингсвуд с новым именем в деле – Коул.
– Это кто? – спросила она. – Что он сделал? Или она. Это она? Мне можно поиграть?
– Пиромант, – ответил Бэрон. – Бывший сообщник Гриза.
– Пиро? – Коллингсвуд сузила глаза. – А ведь все постоянно видят огонь? Варди?
– Да, именно. Простите, я просто… я… – Он жевал костяшки. Бэрон и Коллингсвуд моргнули из-за его необычных колебаний. – Пиромант, кальмар из музея, конец всего… Мы уже близко. Мне только осталось вычленить из этого веру.

Ну, а что там с Мардж? Ее лучшая зацепка привела в тупик.
У нее был новый приоритет. Она поверила незнакомцам, которые твердили, что она в опасности, что она привлекает к себе опасное внимание, что ей нужна защита.
«Знаешь, что такое улица-ловушка?» – спросил ее коллекционер культов, и нет, она не знала, но секунда в Сети решила эту проблему. Выдуманные улицы, размещенные на картах, чтобы исправить бесправие с авторскими правами, чтобы доказать, что изображение украдено. Трудно было найти исчерпывающие списки подобных подложных картографических локаций, но некоторые намеки имелись. Одной из них, конечно же, была улица, где стояла «Старая королева».
Итак. Значит, эти конкретные оккультные улицы построили, а потом скрыли? Их названия просочились в виде ловушек в изощренном двойном блефе, чтобы никто туда не попал, кроме знающих, что эти ловушки – легитимные направления? Или когда расставлялись ловушки, никаких улиц действительно еще не было? Возможно, эти тупички – остатки, проскользнувшие в незаконное бытие, когда атласы рисовались лжецами.
Ну, как бы то ни было, очевидно, эти улицы и нужно обследовать. Мардж искала новые названия.

54

Хаос-нацисты не прятались в каком-нибудь особенном месте. Просто пустое строение. В его местоположении не было никакой метафорической логики, космических каламбуров: просто достаточно уединенное, достаточно пустое, легко взломать и переделать изнутри – звукоизоляция и тому подобное, – а потом защитить. Штаб находился на краю восточной окраины Лондона, в такой депрессивной зоне, что здесь мало кто обращал на что-то внимание. Был здесь глубокий подвал, где пытали Дейна и где скрипели и вертелись свастики Хаоса. Рядом имелся гараж.
Нацисты работали одни и без присмотра. Ресурс аутсорсинга – в преступном мире подрядчики были не менее популярны, чем в руинах фордизма. Тату только неопределенно попросил продолжать то, что они делали, и извлечь из Дейна хоть что-нибудь, любой намек, где Билли и кракен.
Внутри все украшалось сувенирами из рейха, со своим сертификатом подлинности – заплеванные и забрызганные настоящими кровью, мозгами, спермой гауляйтеров. Свечи в нишах с иконами всякого мракобесия, закопченные плакаты нацистских групп и фотографии из концлагерей. Все, как и можно ожидать.
Хаос-нацисты выстроились – разношерстные фашистские франты, сплошь блеск, спандекс, кожа да орлы. Они вперились в Дейна. Он был привязан рядом со стойкой с окровавленными инструментами. Его еще раз колесовали, чтобы вложить в него новую злокачественную жизнь, так что к нему вернулись глаза и зубы – хотя зубы не все, – и он мог дышать через нос – хотя и сломанный. Вернули его всего пару часов назад и еще не успели приступить по-настоящему. Он смотрел на них, попеременно плевался и бушевал, и обмякал, и пытался уйти в себя.
– Смотрите, – сказал один. – Губы двигаются. Опять молится своему слизню.
– Тупая жидоулиточная мразь, – сказал другой.
– Гав, – сказал нацист-пес.
– Где Билли, мразь?
– Где спрут?
– Твой дохлый спрут тебя не спасет.
Все рассмеялись. Они стояли в комнате без окон. Они медлили.
– Тупой жидяра, – сказал один. Все снова посмеялись.
Есть не так уж много способов испытать боль. Способов ее причинять – почти безграничное количество, но сама боль, изначально разнообразная во всех своих ярких нюансах, неизбежно становится просто болью. Не то чтобы Дейн был безразличен к идее о добавке: он содрогался, когда его дразнили. Но его самого удивило, что они дважды довели его своими ножевыми вмешательствами до момента смерти, а он так и не рассказал, ни где кракен, ни у кого он, ни где Билли. Последнее он не знал и сам, но все-таки мог бы выдать зацепки, и не выдал, и они растерялись.
И все же Дейн едва не плакал. Продолжал молиться.
– Прекращай ныть, – сказал один нацист. – Ты один. Никто не знает, где ты. Никто не поможет. Никто тебя не спасет.

Неужели море поджидало именно этого момента? Неужели оно явилось театрально, задержавшись в трубах – кишащих в стенах, как в любом доме, – выслушивая именно такое заявление, чтобы его опровергнуть? Не суть: звезды сошлись, все было готово для идеального появления, и чуть ли не реально в ответ трубопровод лопнул от соленой воды и здание стало истекать морем.
Соленая вода порывала стены. Выгнула пол. Любовно позолоченные безделушки Второй мировой уносило в новые дыры.
Нацисты рассеялись, бежали, не зная, куда бежать. Дейн кричал без слов. Гнев, восторг, надежда и злоба. Вода хлебала нацистов; по-морскому морозная и по-лондонски мутная, она всасывала и тащила их в стремнинах и омутах, импортированными из самого открытого океана. Кто-то добирался до лестницы, но не один пал под принесенными волнами и там брутально удерживался – и, как ни поразительно, начинал тонуть в сантиметрах от города.
Вода дошла Дейну до подбородка. Он спросил себя, убьет ли она и его. Он против, осознал он; очень даже. «Кракен, позволь мне дышать».
На лестнице поднимающихся нацистов ждали. Их срезал фазер Билли. Никакого оглушения. Он спускался, стреляя на ходу. Опалил раскаленным лучом мех псоглавого гитлеропоклонника. Врываясь в пыточную, Билли рычал, как чертов зверь, и без конца стрелял, пока море ревело, колотило нацистской мишурой о стены и топило, как на дне мира.
– Дейн, – сказал он. – Дейн, Дейн, Дейн, – присел в бурунах. Дейн хрипел и улыбался. Билли взялся за его узы пилой. – Ты в порядке, – сказал Билли. – Ты живой . Мы успели вовремя . Пока они ничего не сделали .
И на это Дейн даже рассмеялся, вырываясь со своей кривой дыбы в форме звезды.
– Нет, приятель, – прошептал он. – Вы опоздали. Два раза. Но это ничего, а? – Он снова рассмеялся, и ему самому не понравился смех. – Но это ничего. Рад тебя видеть, друг. – Он оперся на Билли, как человек с более тяжелыми увечьями, чем казалось, и Билли смешался.
– Они перекрыли выход, – сказал Билли. Нацисты из других комнат скопились наверху лестницы и стреляли из оружия Третьего рейха. – На, – сказал Билли и отдал Дейну его пистолет. Тот немного распрямился. – Ты со мной, Дейн? – спросил Билли. Тот что-то сделал с оружием, прицелился и выстрелил. Их там было многовато.
– С тобой, – ответил он. Взглянул на оружие. Голос из надтреснутого склеивался к чему-то вроде нормального. – Работает.
– Так нам не выйти, – сказал Билли.
Словно в ответ – явно в ответ – море покачнулось и очень быстро удалилось – так быстро, что прихватило с собой здоровенный кусок пола. Посреди комнаты осталась дыра – липкое скользкое отверстие размером с еще одну комнату, зазубренное из-за кусков труб и обломков кладки. Море свирепо вылилось и прорвало за собой выход, вытекая из ямы в какой-то полузаброшенный конец канализации или старого речного русла, выходящего в лабиринт.
– Справишься? – спросил Билли и подпер его. Дейн кивнул. Они приготовились и скатились по холодной опасной горке в ил и уходящую морскую воду – и в пещеру.
Они уставились вверх, через пальцы труб и кашу кирпичей, через грязный каскад в сумрак комнаты. Из-за края выглядывали лица. Билли и Дейн дали под улюлюканье залп, выбив перекошенные физиономии из поля зрения. В последовавшую секунду тишины они побежали в слизь подо всем и оттуда – обтекая, как свежевылепленные големы, – в темные туннели Лондона.

Часть пятая
Подъем к спуску

55

Было очень поздно. Уже прошло много времени с тех пор, как кто-нибудь допрашивал Джейсона, не говоря уже о том, чтобы его вздрючить. Время от времени в камеру заходила Коллингсвуд с зацикленными вопросами, как в кошмаре, но и ее он уже не видел несколько часов.
Еду и питье задвигали через щель. Его крики и просьбы позвонить, обратить внимание, принести бутерброды с беконом оставались без ответа. В углу камеры стоял биотуалет, насчет которого он уже устал грозить жалобами в «Амнести Интернешнл». Без Коллингсвуд или любого другого реальнодела, которые бы ослабили его фишку, тюремщики полупризнавали Джейсона, знали, что знали его, и, учитывая, что он не коллега – и не мог им быть, слушайте, он же в камере, – приходили к выводу, что он профессиональный преступник, и их отношение резко ухудшалось.
Когда Джейсон услышал шаги, эхо шепота в коридоре, он не ожидал, что они замедлятся или остановятся. Но так и случилось, прямо перед его камерой, и дверь отперлась.
Открыл офицер. Человек в дверной раме таращился со странной неподвижностью. Выглядел он серо и очень болезненно. За ним кто-то стоял. Офицер не смотрел на Джейсона. Он таращился в стену над головой Джейсона и все сглатывал, сглатывал. За ним стоял кто-то, опутанный тенями от флуоресцентного освещения. Шептал.
– Это… – начал Джейсон и больше не нашел слов.
Из-за двери выглянул ребенок. Мужчина за ним шептал на ухо полицейскому, покачиваясь, как дерево на ветру, то на одну сторону своего подопечного, то на другую – игривый тик-так, – подмигивая Джейсону из-за спины то левым, то правым глазом.
– Кристин! – сказал Джейсону мужчина в бесцветном пальто. – Ты ли это?
Тогда Джейсон понял, кто эти мужчина и мальчик, и вжался в стену и начал кричать.

– Во-во! – сказал Госс и вошел в камеру, сопровождая офицера. Сабби прикрыл за ними дверь с аккуратной точностью маленького ребенка. Джейсон кричал и отползал по койке. Полицейский закрывал глаза, плакал и шептал: «Простите ш-ш-ш я не… прекрати… я не хотел, пожалуйста, не надо, пожалуйста».
– Во-во! – снова сказал Госс. – Прекрати! – Захихикал. – Это секрет, ты все испортишь, прекрати! – Выдохнул дым. Толкнул офицера на Джейсона, шепнув слово, и человек, даже не раскрывая глаз, нащупал кричащий рот Джейсона, закрыл рукой и прошептал: «Ш-ш-ш-ш, ш-ш-ш-ш, прекрати прекрати ты должен, должен». У Джейсона кончилось дыхание, чтобы кричать под рукой. Полицейский и пленник вцепились друг в друга.
«Кто-нибудь придет, – думал Джейсон, – там же видеокамеры, кто-нибудь придет», – но был бы здесь Госс, если бы у него не было все схвачено? Причем сразу за горло? Джейсон снова попытался закричать.
– Вы двое просто ужасные, – сказал Госс. – Сказали, встречаемся на автобусной остановке, и потом Майк пришел, а я вас обыскался! – Он сел на скамью и подвинулся к Джейсону. – Эй, – прошептал он застенчиво. Похлопал копа по плечу. Тот всхлипнул. – Сабби хочет тебе кое-что показать. Он нашел жука. Поди глянь, будь добр.
– Ш-ш-ш, ш-ш-ш, – повторял мужчина, плача с закрытыми веками. Убрал руку со рта Джейсона, и тот не смог издать ни звука. Сабби взял офицера за руку. Человек поплелся со скоростью ребенка к противоположной стенке и встал спиной к Госсу и Джейсону, лицом к цементному углу.
– Где я только не был, – сказал Госс. – Ездил в отпуск. Загорел. Искал кое-что. Не видел официанта? Мальчика в кукольном домике? У меня для него подарок. – Госс приложил палец к губам Джейсона.
– Итак, – сказал он. – Кларабель говорит, ты ей нравишься. – Он сильнее надавил пальцем на лицо Джейсона. Прижал его к стене. – Я ей – чего-чего? А она – да, представляешь? – Вжал губу в зубы Джейсона. Сабби болтал рукой полицейского, как на прогулке. – Она сегодня будет в парке. Ты пойдешь? – Госс порвал кожу, так что во рту Джейсона налилась кровь. – Где Билли? Где Дейн?
– … О боже, о боже, я не знаю, клянусь, Иисусе… – сказал Джейсон. Госс не убирал палец, так что Джейсон лепетал через него, плюясь кровью и слюной на Госса, который не вытирался. Он давил и давил, и Джейсон скулил, пока губу сминали о верхние зубы. Полицейский стоял там, где Сабби держал его за руку, послушно глядя в другую сторону, всхлипывая и как будто крепче сжимая руку мальчика, словно для утешения.
– Помнишь, как она училась с нами на географии, а он все тырил фломастеры для проектора? – спросил Госс. – Я уже тогда понял, что ты на нее запал. Я знаю, что ты работал на Дейна, поэтому ты здесь, а он где? – Надавил, и Джейсон скулил, а потом вскрикнул, когда с хрустящим треском сломанного карандаша Госс выдавил резец из гнезда так, что тот болтался во рту.
– Я не знаю,  я не знаю, – говорил Джейсон. – Мне позвонил Билли, господи, прошу, я не знаю…
– Я даже не знал, что она еще в нашем классе. На меня смотри. На меня смотри. Ты там как, Сабстер? Приглядываете за моим младшим братцем, мистер? – Госс улыбнулся и встретился глазами с Джейсоном. Не снимал окровавленный палец с его губы. – Кларабель сказала, что позовет Петру и мы все вчетвером съездим в город. Твой друг взял то, что мне нужно. Где он? А то мне придется отменить сегодняшнюю поездку.
– О боже, я не знаю, я не… слушайте, слушайте, он дал мне номер, это все, номер, я могу его сказать…
– Номер-шномер-помер-грампус-орка-Белинда. Где мои ребятушки? Кажется, я вижу у тебя во рту то, что ты хочешь сказать. Мне достать? Достать? Достать? Скажи, а то сам достану. Где он? Я же достану. Где он? Я из тебя все выжму, резиновая уточка!
– Я клянусь, я клянусь…
– Выжму! Выжму так, что закрякаешь! – Госс начал давить. В голове Джейсона заскрипели корни зубов, и он снова закричал. Полицейский в углу рвано выдохнул и не оглянулся. Госс положил вторую руку на живот Джейсона. – Надавлю, если не скажешь, потому что я хочу вернуть свое. Быстрее, а то я обещал Кларабель и Петре, что мы будем через час, так что рассказывай, рассказывай.
Джейсону нечего было рассказать, так что Госс продолжал давить. Констебль не открывал глаза, стискивал руку Сабби и пытался не слушать, как Госс повторял и повторял свои вопросы, не слушать, как Джейсон перешел от криков к коротким клаксоновым воплям как из-за боли, так и из-за ужаса, потом жидкие звуки проникновения и какую-то рвотную животную неестественность, и в самом конце – ничего. Через долгое время – «уф» от усилия, шлепанье жидкости и звук, как будто продавливают что-то сырое. Щелк-щелк. Что-то клацнуло, словно маракасы.
– Что-что? – спросил Госс. Щелк-щелк. – Правда не знаешь? – Щелк. – Ну, если уж уверен. – Шорох волочения.
– Он не знает, – теперь Госс был над ухом полицейского. – Это он мне сказал. Можешь и сам его спросить. Пусть он у тебя стучит зубами от страха. Я весьма признателен за то, что показал, где он, чудная работа, я должник до гроба. Помню времена, когда люди уважали ваш труд, храни вас бог, тогда люди понятие имели. – Офицер не открывал глаз и не дышал. – А ну, отдай нам Сабби! Чтоб выдал враз, как тостер! – Сабби убрал руку. Мужчина услышал, как открывается и закрывается дверь. Стоял неподвижно больше трех минут.
Чуточку приоткрыл глаза. Никто ему ничего не сделал, так что он открыл снова. Оглянулся. В камере никого. Госс и Сабби ушли. Мужчина завопил при виде крови на полу и Джейсона у ног, сваленного, как мясной мешок. В грудине Джейсона была дыра. Шея страшно распухла, лопнула изнутри, рот раскрылся нараспашку, на нёбе пальцы проделали отверстия, в языке – дырку для большого пальца. Его можно было надеть на руку, чтобы он говорил, «щелк-щелк».
Последние остатки фишки Джейсона ушли, и из камеры ускользнуло узнавание, и офицер перешел от крика при виде того, кого вроде бы знал, к крику при виде того, с кем он никогда не работал, но кто был не менее мертв, чем ожидалось.

56

В воздухе разлилась перемена – кто-то пришел в тень Лондонского камня, с Камнем на уме. От Лондона всегда было ощущение, будто он скоро рухнет, будто наступит конец света. Но теперь – больше обычного. «Нет, ну правда, – бормотал город. – Честно». Сайра чуяла приближение, даже без Фитча, который схватил ее и возбужденно это шептал.
– Кто-то, – твердил он.
Сайра продумывала различные возможности, готовясь к встрече с кем угодно. Но хоть она и надеялась увидеть его снова, она пришла в полное замешательство, когда вышла из задних комнат лондонмантов в магазин, служивший им ширмой и защитой, и встретила осоловелого, изнуренного, воинственного Дейна Парнелла.
За ним стоял Билли – с фазером в руке, куклой с Вати в кармане. Дейн прислонился к косяку.
– О Господи Лондон! – воскликнула она. – Дейн! Какого черта  ты?.. Ты выбрался , слава богу , мы не знали, мы…
– Сайра, – сказал он. Голос был мертвым. Взгляд – ровным.
– Дейн, что ты делаешь, тебя могут увидеть, нужно спрятать тебя от чужих глаз…
– Веди меня к кракену. – Сайра вздрогнула и пригладила воздух, обозначая, чтобы он замолчал: большинство ее коллег ничего не знало.
– Сейчас, – сказал он.
– Ладно, – ответила она. – Ладно-ладно-ладно. Мне нужен Фитч. Что случилось , Дейн? Мне нужно…
– Сейчас. Сейчас. Сейчас. Сейчас.

Конечно, Билли и Вати, который почувствовал возвращение Билли из защищенной нацистской зоны и тут же хлынул в куклу в его кармане, с облегчением хлопотали над Дейном и уговаривали передохнуть.
– Надо вытащить и Джейсона, – сказал Билли, и Дейн кивнул.
– Вытащим, – сказал он. Полиция хотя бы, несмотря на весь свой произвол, не убьет его друга, думал он. Пока не убьет. – Он пытался найти меня?
– Да.
– Вытащим. Как только я… – У него кончились слова.
– Хочешь мне рассказать? – спросил Билли. – Что случилось?
«И что это за дебильный вопрос?» – спросил себя Билли, как только слова вылетели в последовавшую тишину. Он промолчал, и Дейн промолчал, и они просто шли, и наконец Дейн сказал:
– Там был Тату.
– Ты его видел?
– Я ничего не видел. Но он был; я его слышал. Говорил через одну из своих штуковин. Он в отчаянии. Он под огнем. Его бизнес. Из-за монстропасов. Если он не знает, что Гризамент вернулся, то теперь явно охренеть как подозревает. – Горло было невредимым, но Дейн сипел из-за воспоминания о ране с тех раз, когда горло перерезали.
– Что он хотел от тебя узнать?
– Где кракен. Где ты.
– А ты?..
– Нет, – ответил Дейн с некоторым удивлением. – Нет.
– Я думал, они…
– Да, – сказал Дейн. – Да, они меня убили, – сказал он. Но он вернулся. Даже если только из-за их злонамеренных манипуляций, но Дейн вернулся. Много ли мучеников выходило с той стороны мученичества?
– Он что-то чувствует, – сказал Дейн. – Как и мы все. – Он закрыл глаза, вытянул руки. – Он знает, что ангелы на улицах…
– Мне надо тебе об этом рассказать, – сказал Билли.
– Через минуту. Он больше не хочет себе кракена из-за силы. Он знает, что будет конец, и знает, что это связано с кракеном, и сходит с ума, потому что думает, что если его получит, то, возможно, сможет остановить то, что происходит. Не сможет. Не остановит. Он превратит то, что происходит, в… во что-то другое. Мы  можем это остановить, что бы это ни было.
– У лондонмантов не очень получилось, – сказал Билли.
– Нет? – Дейн обернулся к нему с обновленным видом. – Может, Вселенная ждала меня?
– Ну да. Может.
Так что, когда они добрались до лондонмантов, Дейн просто сказал: «Ведите меня к нему сейчас».

– Нужно быть осторожней, – сказала Сайра.
– Сейчас, – ответил Дейн.
– Нельзя, чтобы тебя с нами видели, – сказала она, и Билли положил ладонь на руку Дейна. «Полегче». Спешная подготовка. Сайра и Фитч поехали на малолитражке Фитча, так что Дейну пришлось угнать себе другую машину. Ему дали фишканутый насквозь навигатор – приборчик, куда Дейн сунул тряпицу с каплей крови Сайры: она порезала палец прямо на месте, перед ним, в знак доверия.
– Зачем нам от вас сбегать? – спрашивала она. – Мы нужны друг другу.
Билли и Дейн сметали мусор в хвосте их машины. Их маскировала ночь, их непримечательность. Билли этим не обманывался и держал фазер наготове.
– Только вопрос времени, когда нас снова найдут, – сказал он. – Где, черт возьми, Госс и Сабби?
Никто не знал. Были и пропали. Навсегда? Никто в это не верил. Но в городе они отсутствовали – уж это очевидно по тому, как все дышали полной грудью. «Мы кое-что ищем за тридевять земель», – предположительно сказал Госс кому-то, кого беспричинно оставил в живых.
Навигатор моргнул им и направил через улицы за движением Сайры.
– О, – сказал Билли. – Только глянь. Маневры уклонения.
Приближаясь к лондонским окраинам, Билли чувствовал себя все более странно.
– Куда это она? – спросил Вати. Его прицепили так, чтобы он выглядывал из кармана Билли.
– Море его не видело и не слышало, – сказал Билли. Они свернули на Норт-Сиркулар – городскую кольцевую – и начали путь на восток. – Они… Смотри, смотри!
Перед ними была машина без движения, и там же, на краевой полосе, стоял грузовик. Большой – не из тех реально огромных сочлененных фур, что занимают всю улицу, как разлитый бетон, но немаленький, куда больше транспорта для квартирных переездов. На его боках был какой-то забывающийся логотип. Они притормозили сзади, и двери кузова чуть приоткрылись. Сайра поманила. Закрыла за ними, как только они залезли в темный кузов. Вати не смог войти за отталкивающие поля. Он шепнул и ушел на свой другой фронт – войну профсоюза. Транспорт снова завелся. Включились лампы дневного света.
В центре трейлера, в буферах и толстых промышленных тросах, растянутых вокруг краев и углов так, чтобы только слегка люфтить на стальном столе, стоял аквариум. А в нем, безмятежный в своем отмокании длиной в смерть, был кракен.

Грузовик взял налево, плеснув волной на стенку внутри аквариума. Движение взбаламутило консервирующую жидкость. Узловатые руки, пропавшие глаза. Архитевтис. Билли чуть не поздоровался шепотом.
Там же была пара других лондонмантов – конклав внутри и без того секретной секты. Там же были инструменты. Микроскопы, скальпели, компьютеры с ПО для биологического моделирования и вялым 3G-соединением. Центрифуги. Стулья, книги, оружейный шкаф, микроволновка, куски каменной кладки из лондонских стен, койки, встроенные по бокам кузова.
Миг ничего не двигалось, кроме грузовика и ошметков кожи в формалине. Конечно же, он странствовал, чтобы не цеплять чужой глаз. Весомость такого божества-животного не могла не становиться значением: останься на одном месте – и люди заметят. Так что его возили по кругу, как стареющего короля. Кальмара скрывало движение – как и гри-гри, обрезки, аксессуары, прибитые или разложенные внутри транспорта.
– Кто за рулем? – спросил Билли. Повернулся.
Дейн стоял на коленях. Вплотную к аквариуму. Глаза закрыты, губы двигались. Руки сцеплены. Он плакал.

Отступили даже лондонманты, привыкшие к странной религиозной истовости. Дейн бормотал. Полуслышно молился. Билли не разбирал, что он говорил, но вспомнил прочитанный отрывок из тевтического канона, фразу: «Кракен, с твоими объятьями и ощущением мира, – почувствуй и пойми меня, свое бессмысленное дитя».
Страсть длилась столько, сколько требовалось, то есть долго. Дейн открыл заплаканные глаза. Прикоснулся к стеклу.
– Спасибо, – говорил он снова и снова аквариуму. Наконец встал.
– Спасибо, – сказал он всему помещению.
– Я, сука, поверить  не могу! – вдруг закричал он. – Зачем вы это сделали , почему не сказали  мне? – Он осел и скорчил лицо, которое, понял Билли, наверняка скорчил, когда его запытали до смерти. – Но вы заботились о… о… о нем, – сказал он. – О моем боге.

Дейн снова обмяк. Бедный измученный человек. Он молился. Билли, как ветеринар, надел длинные резиновые перчатки, предоставленные лондонмантами. Они – ну, их внутренняя клика – наблюдали за ним.
Он не знал точно, что искал. Он смотрел на Дейна, пока тот не заметил, но не стал останавливать или что-то говорить, и с этим разрешением Билли снял крышку и залез в холодный бульон из мертвых клеток и химикатов. Коснулся экспоната. Тот был плотный, холодно и мертво плотный.
«Мы нашли тебя», – подумал он.
– Что там? – спросила Сайра.
Билли напрягся, но сейчас время не дрогнуло. Он надавил на плоть, чтобы почувствовать, что почувствует. Провел вдоль тела руками, раздвигал его части, нежно, давил кончиками пальцев на присоски, волдырившиеся на конечностях мертвого животного. Оно не могло его всосать, но липучки на миг приставали из-за самой своей формы, словно хватались, хоть кальмар и был мертв. Он слышал, как Фитч издал какой-то звук вроде «хм». Потом сказал:
– Мне нужно… Мне нужно прочесть…
– Не думаю, – ответил Билли, не поворачиваясь. Надавил. «Тогда в чем дело?» – подумал он, но через пальцы – его собственные неполноценные десять щупальцев-пальцев – не пришло никакого знания. Он покачал головой: никакого гаптического гнозиса, никакого просветления. Никаких знаний – ни о том, что произойдет, или почему, ни о том, что не так с этим гребаным кальмаром  – этот кальмар, почему этот кальмар? Почему он вызовет конец?
Ведь он его по-прежнему вызовет.
– Не думаю, что надо быть провидцем, чтобы это понимать, – сказал Билли. – Разрежьте город – и увидите то же самое, – он повернулся и поднял руки, как хирург в стерильном поле, пока с них капали токсины. – Знаю, мы все надеялись, – сказал он. – Было бы неплохо, да? – Он кивнул на Дейна: – Он, между прочим, вернулся ради этого из мертвых. Такое явно где-то предписано. Ни за что не поверю, чтобы об этом не было каких-нибудь пророчеств. Да еще я вдобавок. Мы вдвоем наверняка пестрим по всему Писанию, как гребаная сыпь, так что можно подумать, мы что-то да изменим. – Он стянул перчатку. – Но, ребят… – Он пожал плечами: – Все как было, так и осталось.
Может, из-за недопонимания. Он, Билли, избран ангелом памяти по какой-то дурацкой ошибке, какого-то превратно понятого анекдота. Магия экспонатов – не чужеродное могущество бентических головоногих.
– Неважно, – вдруг сказал Дейн, будто размышлял вслух и застал Билли врасплох. – Как, по-твоему, избираются мессии?
Дейн был реальным героем – реально ушел и вернулся, – а это была его реальная вера. Вроде бы можно надеяться, что на этом все и кончится – что воссоединение верующего и веры исцелит огонь. Что, возможно, лондонманты, не сумев изгнать финальность, когда предложили в качестве спасителей себя, и наконец поверив, что Билли и Дейн не собирались самолично сжечь спрута, и, передав контроль над затерявшимся глубоководным богом его адепту и как-бы-типа пророку, все же предотвратили худшее. Но.
– Ничего не изменилось, – сказал Билли. Чтобы это почувствовать, не нужно быть, как Билли, ошибочным возлюбленным ангела, не сомневался он. Лондон так и остался неправильным. Так и слышалось неокончание напряжения в городе, продолжение не просто сражений, а конкретных сражений, царящий террор.
Все по-прежнему сгорит.

Сайра села, разбитая. Нервно взвесила обломок кирпичей и смазки – вырванный из города кусок. Размяла. В ее руках и фишке все отдельные сколы, шелуха и ошметки города были пластичной лондонской материей. Она протыкала и растягивала кирпичи, и те безмолвно слеплялись с другими кирпичами. Она зарывалась пальцами и делала из сырья другие лондонскости – клубок фантиков, узел сантехники, вырванные перила, автомобильный глушитель.
– Что теперь? – это наконец спросила Сайра, но мог бы спросить любой из них. Она протянула руку, и Билли поднял девушку. Ее ладонь все еще была липкой от лондонсмазки.
– Помните Эла Адлера? – спросил Билли. – Которого вы убили? – Она слишком устала, чтобы поморщиться. – Знаете, на кого он работал? На Гризамента.
Она вытаращилась на него:
– Гризамент мертв.
– Нет. Не мертв. Дейн… Не мертв. – Она таращилась. – Как это с чем-то связано – не знаю. Но именно с Адлера началось… все это. И с вас. И при этом он все еще был с Гризаментом. Делайте ставки, чей это план. Мы знаем, что это уже близко, и мы знаем, что все начнется, когда сгорит спрут, – сказал Билли. – Так что, видимо, надо стараться дальше. Надо просто сохранить его целым. Может, если у нас получится уберечь его от огня… в эту ночь… то все будет в порядке. Нам остается только продолжать искать. У Тату нет причин сжигать мир. Как не было их и у Эла. Как нет у Гризамента, что бы он там ни планировал… – Билли покачал головой: – Это что-то еще. Надо постараться уберечь эту штуковину.
– Тогда пошли. – Все посмотрели на Дейна. Это первое, что он сказал за очень долгое время, если не считать неразборчивые признания мертвому богу. Он поднялся с преображенным видом. – Вы его берегите, – сказал он Сайре. – Нам здесь оставаться нельзя. Мы слишком опасны. Будем делать то, что говоришь ты, – сказал он Билли. – Сперва – вытащим Джейсона.

57

– Что делаем? – спросил Билли. Пойти против базы опасных и бешеных психопатов – это одно, но пойти против государства? «Слишком рискованно», – говорил Фитч. «Вы должны защитить спрута», – говорила Сайра. «Вы ничего не можете поделать», – говорили они.
– Дайте навигатор, – отвечал Дейн. – Мы не оставим Джейсона.
– И может, мы сможем что-то узнать, – говорил Билли. – У них могут быть соображения получше, чем у нас, у Коллингсвуд и Бэрона.
Дейн уставился на мертвого спрута и изобразил какой-то знак.
– Мы найдем вас, когда понадобится. Берегите моего бога. А теперь выпускайте.
И вот они ждали.
– Нужно запустить внутрь Вати, – сказал Дейн. Говорил он быстро. – Нужно знать расклад в этой копской лавочке, прежде чем нагрянуть самим. Где он?
– Ты же знаешь, у них там все продумано, – сказал Билли. – Он не сможет войти. И вообще… – Вати, совестясь из-за своих исчезновений со своей текущей борьбы, все еще был на срочных митингах. – Он сказал, что вернется как только, так сразу.
Вати хотел помочь, и поможет, но: «Вы что, не знаете, что у нас война?» Классовая война, стравившая кроликов с волшебниками, которые отделывались палкой и дохлой морковкой; големов – с теми, кто думал, что если нацарапать на лбу создания «Эмет», то это дает какие-то права; или вообще что угодно с чем угодно.
Где рядом были горгульи или барельефы, Вати зачитывал воодушевляющие спичи забастовщикам, поддерживавшим стачку (гомункулы заползали в стыки между стенами и тротуарами, грачи отстаивали часы работы). То, что походило на завихрения ветра, было пикетом воинственных воздушных элементалей, нашептывающих порывистыми голосами, тихими, как дыхание: «Стойким будь – не вздумай дуть!»
Были скэбы и сочувствующие. До Вати доходили слухи, что его заказали – уже вчерашние новости – и что люди ищут какой-нибудь рычаг против него по всему миру – буквально, вне Лондона .
Ситуация не радовала. Жернова экономики вынуждали некоторых вернуться на работу – с пристыженными лицами, пристыженными душами, если их лица были вырезанными и неподвижными, с пристыженными волнами, если они были вибрациями эфира. Проносясь по статуйной тропе по всему городу, Вати успевал только к шапочному разбору. Митинг за митингом закрывались заклинаниями призрачной полиции, предъявлялись старомодные обвинения в инновационном контексте. Наемные молодчики в разных измерениях.
– Что случилось? – возопил Вати по прилете в лепную львиную морду, увидев разгромленный пикет с рассеянными и убитыми участниками, где двое-трое пытались залатать раны. Это были маленькие бесполые гомункулы из плоти животных. От нескольких остались только мокрые пятна с крупинками костей.
– Что случилось? – спрашивал Вати. – Вы в порядке?
Нет. Его информатор – человек, собранный из птичьих останков и грязи, – подволакивал размазанную ногу.
– Люди Тату, – сказал он. – Выручайте, босс.
– Я вам не босс, – сказал Вати. – Ну-ка, давай, заберем тебя… – Куда? Он не мог никуда его забрать, а человек-животное-существо умирало. – Что случилось?
– Долбаки.
Вати оставался с ним, сколько мог вынести. Тату заплатили, чтобы покончить с забастовкой, и он удвоил усилия. Вати вернулся в куклы в карманах Билли и Дейна. В возбуждении во время речи он вибрировал между ними.
– Нас атакуют.
– Тату…
– …и полиция…
– …пытаются с нами покончить.
– Я думал, они и так пытались, – сказал Билли.
– Не так.
– Не так.
– Мы его разозлили, – медленно сказал Дейн.
– Тем, что спасли тебя, – сказал Билли.
– Он хочет вернуть меня, и хочет тебя и кракена, и бьет по нам через Вати. Я слышал его, пока был там. Он в отчаянии. Как и мы, он чувствует, что все ускоряется.
– А ведь у нас, между прочим, один из его долбаков, – сказал Вати с намеком на юмор в голосе. – Ударился в политику после присоединения к Тату. Уволили, ничего удивительного.
– Вати, – сказал Билли. Глянул на Дейна: – Нам нужно попасть в полицейский участок.
– Где мы вообще? – спросил Вати. Он следовал по эфирной колее, проделанной к этой фигурке, даже не оценивая обстановку. – И я войти все равно не могу – у них барьер.
– Рядом, – ответил Дейн. Они были в подворотне на задах кафе, в темноте – на самом краю уличного фонаря. – Это прямо за углом.
– Джейсон внутри, – добавил Билли.
– Вы, может, не расслышали, – сказал Вати.
– Стой, – сказал Билли. – Погоди. Я думаю… как впервые встретился с Госсом и Сабби. Преодолеть им нужно было только вход. Коллингсвуд не наставила границ по всей квартире.
– Куда проще охранять только один периметр, – сказал Дейн. – Я понял.
– Так что, если мы пройдем за него … – сказал Билли.

Вати сидел в зародышевой – самой внутренней – матрешке, которую уже давно стянул Билли, и дрыгался в зубах мышиного эскорта – старой активистки ПВП. За все двенадцать лет членства мышь не сказала ни слова, но была надежна, как скала.
Мышь была крупная, но и матрешка не маленькая. Мышь промелькнула пятнышком темноты под фарами, исчезла под воротами, поднялась по склону из щебня, под неподвижными машинами, через норы.
– Ладно, все идет отлично, – сказал Вати. – Спасибо. Прорвемся, не парься. Везде прорвемся.
На полпути через внешнюю стену Вати почувствовал предел – почувствовал, как его не пускает пространство.
– Вау, – сказал он. – Кажется, тут… – Но мышь, маленькая физическая штучка, не почувствовала ничего и бежала дальше, потащив с собой сознание Вати прямо на блок, прямо в него, сквозь него.
– Ой, – сказал Вати. – Блин, странное ощущение.
Характерный стрекот ламп дневного света. Вати привык к драматичным сменам масштаба и точки зрения, смотреть то из гигантских фигур, то из свинцовых миниатюр. Прямо сейчас коридор казался собором. Он чувствовал топот встречного человека. Мышь переждала под батареей. Ноги прошли мимо. Несколько офицеров. Какой-то аврал.
– Проследишь за этой компанией? – попросил Вати своим тоненьким голосом. – Только осторожно. – Мышь отправилась за шагами-землетрясениями, вниз по лестнице, на другой ковер, на другое освещение. – Он должен быть в камере, – прошептал Вати. Звериный агент держался теней: съежился под открытой дверью камеры, у которой собрались полицейские. Рядом с явно кровью.
– Ох, чтоб меня разорвало, – прошептал Вати.
Мышь медленно поворачивала его в зубках, так что глаза Вати обследовали гору мертвого тела, лежащую на койке камеры, – красного мертвеца. Там были ОПФС. Их загораживали другие мельтешащие полицейские. Среди гомона внимание Вати захватили два слова. «Госс», услышал он, и «Сабби».
– О, нет-нет-нет, – сказал он. – Давай выбираться.
Мышь ждала, пока он шептал бессильные проклятья.
– Ладно. Ладно. Давай сосредоточимся. Давай найдем их офис, – сказал он наконец. – Посмотрим, какую информацию добудем. Госс и Сабби – с Тату, и я думал, он держит их на поводке. Что-то пошло по жопе.
Участок ошалел от кризиса, и мыши было несложно без происшествий перемещаться перебежками из кабинета в кабинет в поисках – наконец успешных – признаков ОПФС: религиозных принадлежностей, книг, которые обычно не ассоциируются с полицией. На столе Коллингсвуд лежали диски нескольких граймеров.
– Тут должно что-нибудь быть, – сказал Вати. – Ну же! – он ободрял себя, а не свое сопровождение.
Мышь провела Вати по всем бумагам, что они нашли. Трудоемкое конспектирование на ходу. Вати не слишком удивился, когда услышал приближение голосов.
– Пошла, – сказал он. – Пошла, пошла! – Но мышь пробегала по последнему абзацу, так что офицеры ОПФС, войдя, увидели, как та юркает со стола Варди.
Коллингсвуд двигалась с шокирующей скоростью, не как человек. Она упала на четвереньки и метнулась вбок, чтобы маленькое животное, теперь бежавшее в пространство между картотекой и стеной, оставалось в поле зрения. Варди и Бэрон все еще не двигались. Коллингсвуд выплюнула слово, от которого мышь окоченела, как пластмассовая, скользнув по инерции к устью туннеля, где обездвиженно лежала, пока Коллингсвуд ползла к ней. Мышь все еще сжимала Вати в пасти.
– Мышь! Мышь! Давай!
– Помогите со сраным шкафом! – заорала Коллингсвуд на неповоротливых коллег, и они наконец сдвинули жопы и потащили картотеку в сторону.
– Мышь, пора двигаться, – сказал Вати. Он чувствовал за стенами статуи, в которые мог прыгнуть – отсюда, с незаблокированной стороны магической пленки. Но он все бормотал и бормотал мыши, пока та не пришла в себя настолько, чтобы выползти из пальцев Коллингсвуд.
– Дуй в долбаную стену, – сказал Вати, и мышь мучительно заползла за угол под ругань Коллингсвуд.

Мышь волоклась по стенам и наконец доставила матрешку на прохладу улицы.
– Спасибо, – сказал Вати. – Ты нормально? Хорошая работа. Спасибо тебе. Там – глянь – там еда. – Это были остатки кебаба. – Угощайся. Спасибо. Большое. Ты же будешь в порядке?
Мышь кивнула, и Вати проскочил по нескольким статуям туда, где Билли и Дейн ждали от него новостей о Джейсоне.

58

– Госс и Сабби.
– Это были Госс и Сабби.
– Гребаный всемогущий кракен. Госс и Сабби.
Госс и Сабби, Госс и Сабби – одновременно имена и крики ярости на тех, кто их носил. Так было уже бог с знает какого года. Не меньше чем многие столетия эти имена кричали обездоленные, побежденные, истязаемые.
Билли и Дейн были над землей, в заброшенной башне – фолли, построенном в террасе каким-то камденским архитектором. Когда мир вокруг сомкнулся и у них кончились тайные ложные квартиры Дейна, они ретировались в убежища над и под городом. Это было пустым, светлым и пыльным. Они сидели в лучах взвеси.
– И ты перечислил все имена старых сообщников на столах? – спросил наконец Дейн.
– Ага, – ответил Кирк-Вати. – Все, кто был с Гризаментом, когда он был жив.
– О, он жив, – сказал Билли.
– Ну, вы меня поняли. Все, кто с ним был. Некро, врачи, пиро.
– Имена? – спросил Дейн.
– Чувак по имени Барто. Ничего не говорит? Некромант, судя по запискам. Очевидно, Берн. Какой-то там Смитси что-то там. Парень по имени Коул.
– Коул. Ну-ка, – сказал Дейн.
– Что? – спросил Билли.
– Коул – пиро.
– Я не разглядел, – сказал Вати. – Мы видели только про университет, какие-то заметки. А что? Ты его знаешь?
– Знаю его имя. Помню с тех времен, когда умер Гриз. Слышал тогда. Он пиро. – Дейн неуверенно посмотрел на Билли. – Огнедел.
– Да, я понял, но почему…
– Со времен, когда кремировали Гризамента. Якобы. Но… он работает с огнем .
В конце все пожрет огонь. Огонь и тайный план Адлера – шестерки, игрока из обломков организации Гризамента, мертвеца с неизвестными намерениями – и со связью с этим новым именем.
– Где  Гризамент? – спросил Билли.
– Мы не знаем. Ты же знаешь. Вати не может…
– Но вопрос не только «где», да? Ты говорил, что не видишь причин?
– Ему сжигать мир? Нет. Нет. Не знаю, что у него за планы, но они явно были не такими.
Впрочем, присоединяться к нему их тогда не тянуло.
– Мы узнаем, – сказал Билли. – Давай узнаем, какая роль во всем этом у Коула. – Он поднялся, проталкиваясь через многослойный воздух. Посмотрел сверху вниз на машины. – Какого долбаного хрена там творится?

Там творился Тату. Его наемники бушевали и нарушали державшиеся десятилетиями союзы, прорубаясь через всё и вся в охоте за добычей, которую раз поймали, но упустили.
Конечно, хаос-нацисты были пустым местом. Кто теперь их боялся – захлебнувшихся, вопящих и опущенных? Фрилансеры, долбаки на полной ставке и все остальные с радостью прослушивались на новооткрытую вакансию ведущих жупелов, и пикетам ПВП достались невольные эпизодические роли в этих жестоких репетициях и атаках ради лишней строчки в резюме. Вати пропал из комнаты над Камденом, вернулся, пропал, вернулся – сдерживая, латая и не успевая.
– Тату слетел на хрен со всех катушек, – сказала Коллингсвуд. – Что он вытворяет? С ним кто-нибудь говорил?
– Он не разговаривает, – сказал Бэрон. Надул щеки и выдохнул. – Мы, блин, и найти его не можем.
– Ему наше разрешение не требуется, – сказал Варди. Все трое сидели как группа поддержки для больных депрессией.
– Ну, эй, – сказал Бэрон. – Я вас двоих не за красивые глаза взял. Проговаривайте ситуацию.
– У нас есть Тату, который объявил войну, – сказал Варди. – Прислал Госса и Сабби сюда . Тронул наших заключенных.
– А оборзевшие Дейн и Билли шлют своих в мой офис, – сказала Коллингсвуд.
– То есть особенно тебя задело вторжение в офис, – обозлился Бэрон. – По-настоящему тебя завело, что люди шарятся в твоих вещах, Кэт…
Она уставилась на него.
– Да, – сказала она. – Это и еще та тема с кошмарной смертью.
Еще один раунд гляделок.
– На нас уже всем насрать, – сказал Бэрон. – Мы посередине. А это вредно для здоровья, между прочим.
– Господи, начальник, – сказала Коллингсвуд. – Выше нос, блин.
– Мы ни хера не владеем ситуацией, – сказал Бэрон. – Билли с Дейном и то владеют ею грамотней нас.
– Так не пойдет, – сказал Варди. Он быстро моргал, формулировал. – Сидим здесь, как эти самые. У нас уже не участок, а проходной двор. Давайте утвердим хоть какой-то авторитет . Пора производить аресты. На наших условиях.
– И как мы это сделаем? – спросил Бэрон. – Мы не знаем, где кто есть.
– Нет. Значит. Нужно с этим что-то делать. Послушайте, мы знаем то же, что и они. Первое – они знают о конце. И второе – они это знают, потому что пропал чертов спрут. И третье – что кто-то там, где-то там, по каким-то причинам так все и планировал. Так что сейчас нам нужно, чтобы гора пришла к Мухаммеду.
Бэрон продолжал смотреть.
– И кто здесь Мухаммед? – спросил он. – И где гора?
– Я никуда лазить не буду, – сказала Коллингсвуд.
– Нужно брать их на живца, – сказал Варди.
– Это теперь что, типа, гора пришла на рыбалку? – спросила Коллингсвуд.
– Господи боже, ты можешь заткнуться?  – закричал Варди. Она не показала шок, но и ничего не сказала. – Нужно поболтать перед ними тем, что они хотят, чего ждут . Что их выманит? Ну, что выманивает всех? – Ан театрально подождал.
Коллингсвуд – несколько опасливо – ответила:
– А. Апокалипсис.
– Ну вот, – сказал Варди, – они ждут апокалипсис. Его мы им и устроим.
В Лондоне – этом Ересиполисе – апокалипсис всегда был событием. Каждые несколько дней и ночей предсказывалась какая-нибудь полночь полночей. Большинство не приводило ни к чему, оставляя соответственных пророков краснеть в уникальном стыде в свете встающего солнца. Очень особенный стыд – когда экс-культисты не смотрят друг другу в глаза в неожиданном эпилоге их «заключительных актов» – преступлений, допущений, дебошей и отречений.
Верующие уговаривали Вселенную попробовать их версию. Свой Конец пытались призвать даже мелкие несуразные группульки. ОПФС заработал себе репутацию тем, что помогал подчищать эти потенциалы. Но тут Варди говорил о том, что самые драматичные из этих армагеддонов – Лондон уже привык к множественному числу этого слова – были общественными событиями. Зрительским спортом. Пропустить хоть один, значит реалтеологически лопухнуться.
Это служило показателем, кто на подъеме, какая группа на спаде. Проделки якобы финальных ночей находились где-то между оперативной работой в поле и светскими раутами.
Бэрон и Коллингсвуд казались испуганными.
– Не прокатит, – сказала Коллингсвуд. – Сейчас, когда столько всего происходит, ни один конец не будет таким большим, чтобы выманить людей. Придется изобрести что-то охренеть драматичное. А люди – в курсе событий, они поймут, что это неправда. И не придут.
– Обязательно придут, если решат, что это и есть Конец, – сказал Варди. – Представьте, что тот апокалипсис, который вы решили пропустить, и был настоящим.
– Да, но…
– Нет, ты права, нам его не подделать. Придется раскрутить какой-нибудь мелкий, на который никто не обращал внимания… Ха. Говорю «какой-нибудь». «Что-то крупное». На случай, когда одного апокалипсиса мало, ха. – Он встал, кипя энергией. – Нужен список сект, где у нас есть свой. – Он щелкнул пальцами. – Уже все слышали о кракене. Верно? И знают, что грядущее связано с ним. Правильно? Правильно.
– Что ты там надумал, братиш? – спросила Коллингсвуд.
– Все ждут конца света. Давайте всех опередим и вызовем его первыми. Как ты сказала, подделать мы его не сможем. Нужны настоящие слухи. Тогда сделаем его настоящим. И нужно правильно организовать как можно больше мелочей, чтобы они подумали… Нужно распустить конкретные слухи, и чем ближе к истине, тем лучше. Вряд ли получится с осьминогом, но кого мы еще знаем с богом-животным ? Кого можно убедить вывести свой апокалипсис на первый план? Дальше дело сделают сплетни.
Он начал шарить по своим бумагам. Через секунду присоединилась Коллингсвуд. Бэрон наблюдал и не поднимался.
– Вы двое из ума выжили? – спросил он. – Хотите устроить вечеринку в честь конца света, только чтобы всех собрать…
– Как насчет этих чертей? – спросила Коллингсвуд. Варди взглянул, куда она показывала.
– Сомневаюсь, что нам хватит влияния их убедить, – сказал он. Они продолжали искать.
– Эти?
– Нет.
– Эти?
– Это вообще ни разу не кальмар.
– Да что  вы вообще делаете?  – спросил Бэрон.
– Да, но если слухи разойдутся быстро, то какая разница? Главное, большое животное, – сказала Коллингсвуд. – Вот что услы ё шат люди.
– Возможно, – ответил Варди. – Я вижу проблему. – Он показал на что-то на другом листе. Бэрон пригляделся к тому, что они обсуждали. – Надвигается еще один. Сам по себе он никому не сдался, но в нем нет животных, и будет непросто заставить их пророков отсрочить. А если они состоятся один за другим, то никто не…
– Да пусть фигачат в один день, – сказала Коллингсвуд.
– Что вы?.. – спросил Бэрон, и Варди заткнул его одним взглядом. Вид у него был такой, будто он собирался поднять на смех предложение Коллингсвуд, но вдруг он просиял от поразительного восторга.
– Почему бы и нет? – сказал он. – Почему бы и нет? Если в слухах будут правильные… правильные ключевые слова , тогда мелкий будничный апокалипсис может и сработать. Главное, чтобы достаточно людей поверило, что это хоть как-то  связано с богом-животным. Люди наверняка заговорят… Это стопроцентный способ сделать нашу наживку еще более…
– Наживочной, – сказала Коллингсвуд.
– Драматичной. Возможно. А теперь представь, если их будет два?
Они с Коллингсвуд переглянулись, фыркнули и кивнули.
– Это не повлияет на… ну, реальный , – сказала Коллингсвуд. – Но мы даже не знаем, когда он… Подключайся, начальник, – сказала она Бэрону и любовно потрепала его по щеке.
– Ладно, – сказал Варди. – Значит, нам нужно… эм-м… подстегнуть не одно, а два пророчества. Пора обзванивать.

59

К посольству моря пришла холерическая делегация. Невозможно было представить, чтобы такое войско бросило вызов такому антагонисту и осталось незамеченным – и они были замечены, и слухи об этой конфронтации разошлись всюду.
В основном слухи не ошибались. Парочка безумных преувеличений, да, всего через пару дней: «Долбаным богом клянусь, они там швыряли гранаты и раскочегарили самые гребанутые фишки, полный беспредел». Ну конечно. Как будто если раздуть историю, то ее величие отразится и на рассказчике.
Правда была умеренной драмой. По улице прибыла мотоколонна. Мужчина за мужчиной – и пара женщин – в шлемах, словно ехали на мотоциклах, хотя выходили из машин, занимали посты на каждом перекрестке. Ладонные лица скрывались за тонированными стеклами. Пока там были они, по улице не прошел никто.
Люди в соседних домах нервно поглядывали на людей в шлемах и ночь. Не надо было знать все подробности – а они и не знали, – чтобы понимать, хотя и аккуратно не произносить вслух, что от того чертового дома в конце – сплошные проблемы. Из самой большой машины вышли еще два человека в шлемах, сопровождая хилого третьего. С панковской прической и перепуганного. Его рот закрывала ткань. Охранники повели его между собой ко входной двери.
– Повернись. – Человек подчинился голосу. В его куртке были прорезаны дырки, откуда таращились чернильные очи. Ни аватаров, ни жертв мастерской, ни посредников – лично босс.
– Слышь, гребаное величество, – сказал Тату. Его голос отлично слышался, несмотря на одежду носителя. Глядя на улицу, в противоположную сторону от конфликта, носитель Тату содрогнулся.
– Говорят, ты посещало некоторых моих работников. Они кое-что для меня хранили, а ты как бы вмешалось . И я в итоге потерял то, на что потратил херову кучу усилий и бабок. И я пришел спросить. Первое : это действительно так? И второе : если да, ты правда этого хочешь? Хочешь объявить мне войну?
Снова ничего. После долгих секунд Тату прошептал:
– Отвечай, твое океаншество. Я знаю, что ты меня охренеть как слышишь . – Но из почтового ящика не было ни бутылок, ни посланий. – Ты и твои стихийные чучела. Думаешь, я вас боюсь? Скажи, что это недопонимание. Ты само-то вообще понимаешь, что происходит? Больше никто не в безопасности. Ты можешь сгореть вместе со всеми нами. Я тебя не боюсь, и, что бы ты себе ни мнило, война грозит и тебе. Ты знаешь , кто я? 
То, как вредоносные чернила произнесли последние слова, эту затасканную китчевую угрозу, снова придало ей какой-то вес. Если бы вы это слышали, сами бы содрогнулись. Но в доме моря ничего не произошло.
– Думаешь, я на тебя не наеду? – спросил Тату. – Не лезь в мои дела.
Если бы море вторглось в собственные чертоги Тату, это было бы непростительным оскорблением, и Тату объявил бы войну любой ценой – а цена войны против стихии велика. В воду полетели бы бомбы, которые после взрыва оставляют под травмированными волнами дыры пустоты. Отрава против рассола. И пусть Тату не победил бы, война бы разгорелась шире из-за нарушения нейтральности и интереса со стороны моря.
Но никто не считал атаку на презренных и отверженных нацистов интервенцией, и Тату не нашел бы себе союзников. Минус работы с ублюдками. Поэтому море и пошло на риск. Люди, несомненно, знали, что оно там побывало, – хоть оно и тщательно прибрало всю соленую воду до единой молекулы из пещер, вымытых под мостовой, новых океанических гротов, – но никто не признавал этого вслух.
– Говори, что тебе есть сказать в свое оправдание, – продолжал Тату. – Пни, – сказал он своему телу, и человек неуклюже пнул не глядя, но удар не пришелся ни по двери, ни по чему. – Еще раз полезешь в мои дела – и это война, – сказал Тату. – В машину, – сказал он телу, и человек дерганой походкой двинулся к автомобилю. Тату ярился, потому что море его проигнорировало. Даже Тату не проигнорировал море, говорили потом люди. Никто не игнорирует море. И вот слухи об этом дошли до всех уголков.

Еще один тошнотворный рывок истории. Не поддающийся описанию – запинка, переключение стрелки, хронологию вышибло на другой путь, который выглядел, пах, звучал точно так же, но чувствовался по-другому, на ощупь. В облаках – больше той странной ярости, больше борьбы: память против окончательности в небесном махаче. Каждый удар что-то перестраивал в лондонских головах. Только самые прозорливые видели причины своих припадков, замешательств и афазии, что все это последствия войны.
Мардж уже так углубилась в дебри, что тоже это чувствовала. Ее голова была забита обрывистыми забвениями и резкими воспоминаниями.
Это стало последней каплей. В досаде и изнеможении от невозможностей она ответила – к их величайшему удивлению – на предложение своих друзей. Маленькая группа из одной галереи, где она когда-то выставлялась: двое мужчин, две женщины, которые выступали под коллективным псевдонимом «Утомленные», взятым на основе их общих претензий к миру. Мардж – из-за ее произведений – однажды была наречена их попутчицей, полуутомленной, Немного Подуставшей.
Она уже давно не слышала ничего от друзей с работы, но один-два Утомленных продолжали ей названивать каждую пару дней, пытаясь вытащить выпить, поужинать, сходить на выставку конкурентов, чтобы надсмеяться.
– Как же охренительно тебя видеть, – сказала женщина по имени Диана. Она делала скульптуры из расплавленных пластмассовых ручек. – Сколько лет.
– Знаю, знаю, – сказала Мардж. – Простите, с этой работой совсем ум за разум.
– Не за что извиняться, – сказал Брин. Он писал портреты в открытых наугад толстых книгах. По мнению Мардж, у него было не творчество, а говно.
Она думала, что этим вечером ей придется играть роль. Но блуждания от паба к арт-пабу вернули ее к жизни, которая как будто бы уже осталась позади. Сохранялось только слабое чувство наблюдения за собой со стороны, чувство притворства, когда они проходили мимо тату-салонов и книжных лавок, дешевых ресторанов. Мимо в невероятной спешке проносились сирены полиции и пожарных.
– Слышала про Дэйва? – спрашивали они про людей, которых она почти не помнила. «Что там с галеристом, о котором ты говорила?», «Просто поверить не могу, что приходится переезжать, мой домовладелец такой гондон» и прочая.
– Как ты вообще? – спросил наконец Брин тихо, и она только покачала головой и закатила глаза в стиле «лучше не спрашивай», будто из-за дедлайна, тяжелой загрузки, потери счета времени. Он не развивал тему. Они пошли в кино, потом на концерт дабстепа, – потеряв по пути Брина, потом женщину по имени Эллен, – поздний ужин, сплетни и творческая болтовня. Лондон раскрывался.
Чудо на Олд-Комптон-стрит: Сохо этой ночью был просто офигенным. Люди плохо танцевали сальсу, допоздна тусили у книжного магазина «Блэквелл». Кафешки переливались на тротуары, и незнакомец с лишним капучино, отвергнутый какой-то презрительной неслучившейся дамой сердца, пожал плечами и вручил его Мардж, которая чуть ли не закатила глаза из-за театральности мира, но все равно выпила и наслаждалась каждым глотком. С неба наблюдали пустые храмы финансов: черная година пока еще не наступила, и они с пониманием наблюдали своими окнами-глазами, как Мардж резвилась с друзьями и просто жила в Лондоне.
Было близко к полуночи, как будто навечно. Долгий, бесконечный ночной миг она пила с остатками Утомленных среди бумажного мусора, весело кувыркающегося на ветру, и фар машин, маневрирующих по первой зоне, – как будто мир не сгорит со дня на день. Самым что ни на есть ранним утром у Мардж была назначена встреча.
– Ну ладно, буйный цветок, – сказала Диана, когда лист календаря наконец перевернулся. – Было здорово, и чертовски давно не виделись, хватит себя так вести. – Она обняла Мардж и спустилась на станцию «Тоттенхэм-Корт-роуд». – Счастливо, – сказала она. – Доберись домой без происшествий.
– Ага, – сказала Мардж. Обязательно. Когда в последний раз дом был домом? Она взяла такси. Конечно, не на призрачную улицу или улицу-ловушку: сам профессионализм водителя – знания, благодаря которым он водил эту машину, – скрыли бы от него эти адреса. Взамен она назвала ближайшую к ее пункту назначения большую улицу и оттуда дошла до маленькой хибары в Восточном Лондоне.
Ту как будто сляпали из выброшенных стен, древесины, прутьев, краски и обломков кирпичей, на крошечной улице из таких же беспородных зданий, где ее и ждал тот, кого она отыскала благодаря извилистому пути в Сети.

– Вы опоздали, – сказал он. Комнаты внутри дома-дворняжки оказались сухими, приятными и обставленными – более комнатными, чем могла ожидать Мардж. Среди обивки цвета плесени, книг, которые пахли и выглядели как шматы пыли, и картин из оттенков теней стояли компьютер, игровая консоль. Человеку в худи было не меньше пятидесяти. Его левый глаз скрывало то, что она на секунду приняла за какой-то сложный ансамбль из шляпы и очков в стиле «Кибердога», но что оказалось, осознала она, – в эти дни уже даже не вздрогнув и не поморщившись, – металлической накладкой дверного замка, припаянной или пришитой к глазной орбите.
Внешняя сторона накладки была повернута к нему. Все, что он видел, он словно подглядывал через замочную скважину. Все, что он видел, было неприличной тайной.
– Вы опоздали.
– Это вы Батлер, да? – спросила Мардж. – Знаю, но что тут поделать? Пробки сумасшедшие. – Она достала из сумочки деньги – рулончик в резинке. «Если мир не  закончится, – подумала, – я тупо разорюсь».
Воздух в комнате волновался, словно из-за помех в ее поле зрения. Казалось, понемногу двигалось все, что не должно двигаться, вроде пепельниц и ламп.
– И вообще, – сказала она, – это вы живете там, куда не может добраться ни один таксист.
– Думаете, меня сложно найти? – сказал он. – В районе W5 находится улица, которая есть только в 1960-х. Вот туда попробуйте попасть. Вы за защитой, я правильно помню? От чего?
– От всего , что грядет.
– Спокойно. – Он усмехнулся: – Я же не волшебник.
– Ха-ха, – сказала она. – Я кое-кого ищу. Мне говорили это оставить, но я не собираюсь. Уверена, вы разбираетесь лучше меня, так что вы  и скажите, что мне нужно.
Смотрящий-в-замочную-скважину кивнул и взял деньги. Пересчитал.
– Возможно, это джинны, – сказал он при этом. – Грядет огонь. Может, их кто выбесил. Выморозил.
– Джинны?
– Ага. – Он постучал по замочной скважине. – Логика. Огонь же. Из памяти внезапно не пропадало что-нибудь знакомое?
– Что? – спросила она.
– Сейчас сгорают здания, словно их никогда и не было. – Когда ее лицо не изменилось, он объяснил: – В Финчли стоял один склад. Между банным магазином и «Пицца-Хат». Я это знаю, потому что ходил туда и видел  его. – Он снова постучал по накладке. – Но в наши дни что видел, что не видел. Склад сгорел – и теперь его там никогда и не было. Банный магазин и «Пицца-Хат» стоят стена к стене, а пепел по округе носит только от обугленного никогда. Сгорел наоборот. – Он направился в другую комнату, повышая голос, чтобы она слышала. – Они еще не могут стирать из головы у всех , но лиха беда начало. Продолжение следует, спорю на тысячу фунтов. Может, вы столкнулись с этим.
– Может.
– В смысле, мы все с этим столкнулись, но большинство все-таки не ищет себе на голову проблемы. Во всяком случае, сейчас это не единственный апокалипсис. Скоро будет настоящий ассортимент. Что просто смехотворно. – Он вернулся и бросил Мардж «Айпод». Тот был поцарапанный, бэушный. Старая модель.
– У меня такой есть, – сказала она.
– Очень смешно. Берите, но не включайте, пока. Дождитесь, пока выйдете в мир.
– И что я услышу? Хиты «Queen»?
– Ага, «Fat-Bottomed Girls» и «Bicycle». Я не лучше вашего знаю, с чем вы столкнулись, так что это многоцелевая шутка, и вы лучше поаккуратнее с ней. Это даст вам маленькое  преимущество. – Он развел указательный и большой пальцы на пару сантиметров. – Если это правда  джинны, и такое же маленькое —  если это какие-нибудь монстропасы, или оружейные фермеры, или хаос-нацисты, или кого там еще носит – сейчас про кого только не слышишь, – или против любого из концов света на выбор. Но не испытывайте удачу.
– Что значит «на выбор»? – спросила она.
– Оказывается, на подходе целых два, как я слышал. Один из них может быть связан с огнем, – а может и не быть. Как говорится, можете адамиевить? Какой-то Рагнарек с животным плюс какая-то еще жуткая штука.
– В смысле – с животным ? – спросил она. – В смысле?
– Минутку. Пока запоминайте. – Он показал на гаджет. – У вас есть маленький аккорд-оберег, это все. Он там. Плавает в звуке, и если его слушать , то вы будете в безопасности. Недолго. Так что надейтесь, что вам понравится музыка, и не давайте слушать никому другому. Почуете проблему – включайте. Да или вообще не выключайте, что уж там. Главное, заряжать эту фигню не забудьте. Кормите там.
– А что он ест?
– Музыку, боже ты мой. Закачайте каких-нибудь плейлистов. Но только то, что ему нравится.
– А как узнать?
– Никогда не было домашнего животного? Подбирайте.
– Насколько сильная…
– Не прям чтобы очень. Вы идете вслепую – как и все мы. Все держится на молитве да на добром слове, так что не жалуйтесь.
– Спасибо, – сказала она. – Ладно.
– Успеете убраться от чего бы то ни было, не более. Считайте это форой на случай, когда будете убегать. Потому что, признаем, убегать придется.
– Так что вы имели в виду насчет выбора? – спросила она зрящего человека. Он пожал плечами:
– За всеми концами света не уследишь, но это первое совпадение , которое я помню за очень долгое время. Кажется, в этот раз животные и пуритане. Прямо сейчас, когда вокруг творится такое. Выглядит довольно…
– Животные?
– Вроде бы какой-то бог-животное – как говорят, как я вижу , – стук-стук по скважине. – Скоро узнаем. В этот раз я, может, даже не пропущу. В эти дни, чтобы вытащить меня в город, одного апокалипсиса мало, но два?.. Прямо сейчас? А вот вам  бы стоило. Пропустить, в смысле.
– Не могу. Очень похоже на то… что все ждали. Да и теперь, с моим маленьким… – она покачала «Айподом», а он – головой.
– Он только даст время убежать, – ответил Батлер.
– Кстати об этом, – сказала она. Ее губы двигались, но звук раздался не сразу. – Среди прочего мне может понадобиться убежать от… Эта ваша штука, эта ваша музыка может… Возможно, я встречусь с Госсом и Сабби.
Она подождала, пока эти имена сделают свое грязное дело. Чтобы человек ужаснулся. Но он только печально поморщился.
– Знаю, – сказал он. – Думаете, можно оказаться в этом черном списке и чтобы про вас не слышали? Потому-то и советую держаться подальше.
– Но это? – спросила она, поднимая «Айпод». – Это поможет, если я… если они…
– Против них? – сказал он плоским тоном. – Эта штука? Нет, не поможет. Ничего не сделает.
– Спасибо за предупреждение, – сказала она наконец. – Я буду осторожней. И все же… если бы вы могли, пожалуйста, уточнить про эти, про этот животный армагеддон… Кажется, там будет один мой знакомый.

60

В кампусе пригородного университета камуфляжем Билли и Дейна стала их какая-то целеустремленная потасканность. Им не пришлось долго сидеть в интернет-кафе, чтобы узнать кабинет профессора Коула. Узнали они и его рабочее время.
Пока они были в Сети, Билли порылся и проверил «Майспейс» Мардж. Увидел фотографию Леона, просьбу о помощи, телефонный номер, который принадлежал не ей – наверняка специально выделенный для поисков. Билли шокировало, как его переполнили эмоции. Он распечатал не одну копию.
– Если этот мужик такой могучий фишечник, – сказал Билли, – почему он работает в каком-то Центральном политехе Хренчестера? И не глупо ли с нашей стороны идти против него?
– А кто сказал, что мы против кого-то идем? – спросил Дейн. – Разве это наш план? Мы просто ищем информацию…
– Всякое может быть. Как ты сказал, все указывает на него. Огонь, все остальное. Так что мы можем…
– Да. Знаю. Всякое может быть.
Вати не пришел. Забастовка умирала, и даже сейчас члены профсоюза были для него прежде всего.
– Времени ждать нет. Надо узнать все, что можно узнать, – сказал Дейн. – Это наша первая зацепка. Так что да. – Этот взгляд вдаль остался у него после подвала. – Мы сделаем все, что должны, и будем наготове.
Теперь каждый их ход мог быть последним, но они были не в состоянии уследить за всем, успеть везде. Они сделали, что могли, – на случай, если будут последствия. Дейн поговорил с раввином Мо – быстрый контакт по украденному телефону. Саймон исцелялся. Из него изгоняли всех злых экс-его. «Он опустошен и слаб, но идет на поправку, – передал Дейн ее слова. – Отлично», – как будто была вероятность, что это в итоге что-то изменит.
Билли и Дейн ждали в коридоре, выдавливая улыбки, когда на них поглядывали секретарша Коула – женщина средних лет – и три ожидающих студента. У Коула наверняка имелась защита. Они приняли все отчаянные меры, какие могли. Когда наконец студент, который был у профессора, вышел из кабинета, они направились в начало очереди.
– Вы не против? – спросил Билли у молодого человека. – Это очень важно.
– Эй, тут, типа, очередь, – заныл парень, но не более. Билли походя спросил себя, неужели и он в этом возрасте был таким же хлюпиком.
Они вошли, Коул поднял взгляд. «Да?..» – сказал он. Это был человек средних лет в уродливом костюме. Он нахмурился. Казался он пещерно-бледным, а глаза глядели из нелепо мрачной тени. «Кто?..» – Его глаза расширились, и он встал, хватаясь за хлам на столе. Билли видел бумажки, журналы, открытые книги. Фотографию с девочкой в школьной форме между Коулом и костром.
– Профессор, – сказал Дейн с улыбкой, протягивая руку. Билли закрыл за ними дверь. – У нас есть вопрос.
Лицо Коула заметалось между выражениями. Он заколебался, но взял руку Дейна своей трясущейся рукой. Дейн вывернул ее и потащил на себя.
«Он мне не по зубам, если пойдем фишка на фишку, – говорил Дейн во время подготовки. – Если мы в нем не ошибаемся. Как самый минимум, похоже, он знает, что происходит, и просто на случай, если он  и есть поджигатель… единственный наш шанс – действовать глупо , брутально и втупую примитивно».
Дейн подмял тело Коула, выдавив из мужчины воздух и зафиксировав на месте. Два раза ударил Коула оружием из кармана. Из-за того, как он держал Коула, тот не мог издать ни звука.
– Билли, – сказал Дейн.
– Ага. – Билли нашел два места на двери, где были просверлены дырки. Выковырял ножиком клочок плоти и тонкие цепочки, проволочную фигурку. Другой магии он не видел. – Готово, – сказал он.
– Выход? – сказал Дейн. Билли быстро перешел к окну.
– Второй этаж, внизу трава, – сказал он. Прицелился из фазера в стонущего Коула.
– Профессор, – сказал Дейн. – Прошу прощения от всей души, но я готов повторить это в ту же секунду, как мне покажется, что вы фишкуете. Мы хотим, чтобы вы ответили на несколько вопросов. Что вы знаете о кракене? Это вы хотели его сжечь, да? Зачем?
Билли наспех обшарил бумажки на столе свободной от оружия рукой. Перешел к шкафам, нашел собрание сочинений и монографий самого Коула: «Основы физики частиц», неформатные издания, том по термодинамике под его редактурой. Он достал последний и увидел за ним второй ряд книг. Тонкая, которую он взял первой, называлась «Неестественные горения». Билли еще раз присмотрелся к фотографии с Коулом и его дочерью.
– Ну, – сказал Дейн. Билли сунул бумаги в сумку. – Возможно, это все ерунда, – сказал Дейн. – Мы были обязаны скрутить вас на случай, если нет. Вы пойдете с нами, и если окажется, что вы ни хрена не имеете к этому касательства и нам следует извиниться, то что тут скажешь? Извинимся. Так зачем вам кракен? Зачем все сжигать?
Раздался звук. Коул уставился на Билли. От его затылка поднимался темный дым. Дейн шмыгнул носом от гари.
– Ой, да лад… – начал он. Коул смотрел не на него. Он уставился на Билли – с бумагами, фотографией. – Блин… – Теперь дым валил от одежды Коула. Дейн стиснул зубы. – Билли, Билли, – сказал он. – Уходим.
Коул тлел, и Дейн выругался и скатился с него, затряс ошпаренными руками, и Коул поднялся на четвереньки и обнажил зубы в дыму, который клубился кругом, как дикая шерсть.
– Что вы с ней сделали? – закричал он. Изо рта вырвалось пламя.
Билли выстрелил. Хитроумный луч фазера вышиб из Коула сознание, и дым развеялся. Во внезапной тишине они уставились на откинутое тело.
– Надо торопиться, – сказал Дейн.
– Погоди, ты же видел, – сказал Билли. – Он думал, мы… – За его спиной раздался стук в дверь.
– Профессор?
– Окно, – сказал Билли Дейну. – Нам пора.
Но дверь вдруг толкнули, и Билли едва удержался на ногах. На пороге стояла секретарша, и вокруг ее поднятых рук сгущалась тень. Билли пальнул, промазал, и она по-звериному быстро метнулась в кабинет. Он поджал живот, и время для нее замедлилось, придержало миг, и он выстрелил снова и сшиб ее с ног.
Дейн разбил окно и схватил околдованного Билли. Вытащил его. Слабая фишка замедлила падение на секунду, и они приземлились на газон с перехватывающим дух ударом, зато не переломав кости. Со всего неровного квадрата двора на них уставились люди. Билли и Дейн вскочили и нервно рванули. Несколько мужчин покрупнее и посмелее нехотя попытались встать на пути, но убрались при виде лица Дейна и фазера Билли.
Раздался крик. Из окна свесился Коул. Он плюнул в их направлении. Вонь горелых волос заволокла Билли и Дейна на бегу, они давились. Но продолжали бежать не останавливаясь с территории университета – обратно на территорию города, прочь.

– Прям успех, – сказал Билли. Дейн промолчал.
– Видел фотографию? – спросил Билли.
– Еще у тебя?
– На хрена ему уничтожать мир? – спросил Билли. – Он не нигилист. Видел, как он на нее смотрел?
– Может, ненамеренно. Субпродукт. Побочный эффект.
– Господи, все болит, – сказал Билли. – Побочный эффект чего? Костра из кракена? Он послал за ним Эла? И зачем ему? Ну ладно, допустим. Но ты слышал, что он сказал. Кто-то забрал ее. Он думал, что мы. Это неспроста.
В заколоченном здании, где они пока что перебывали, они пролистали бумаги. Просмотрели и мейнстримную физику, но внимание приковала эзотерическая.
– Глянь на эту хрень, – сказал Билли, переворачивая страницы «Неестественных горений». Конечно, понять он не понимал, но аннотации статей-слэш-экспериментов-слэш-заклинаний позволяли ухватить суть. – «Обратимый пепел», – сказал он. – Господи. «Фригидное возгорание» – Это был учебник по альтернативному огню.
– Что такое «обратимый пепел»? – спросил Дейн.
– Если я правильно понимаю, это то, что получается, когда что-нибудь сжигаешь так называемым «огнем памяти». – Билли прочитал вывод. – Пока оно горит, остается пеплом, если остынет, то станет тем, чем было.
Был еще бесконечный огонь, который горел не сжигая, – этот с дурной славой. Антиогонь, который горел все холоднее и холоднее, до температур ниже абсолютного нуля.
Между страницами были вложены бумажки, закладки. Билли их прочел.
– «Веди себя хорошо – и получишь ее обратно. Приготовь три заряда». – Погоди: «Катахронофлогистона. О доставке сообщат». – Они с Дейном переглянулись. – Как записка о выкупе. Он делает на ней заметки по работе.
Под напечатанными словами были каракули ручкой и карандашом.
– Наверно, когда у тебя такой гребанутый блокнот, это подстегивает исследования, – сказал Дейн.
– Видишь, что тут странно? – спросил Билли. Поднял фотографию. – Смотри. Смотри сюда. Девочка посередине, Коул сбоку.
Они оба улыбались.
– Может, какая-нибудь Ночь Костров.
– Да не, я не об этом. Смотри. – Композиция была кривобокая – огонь был с другой стороны от девочки, совсем рядом, и странно их освещал. – Он с одной стороны, огонь – с другой. – Билли потряс снимком. – Они снимались не вдвоем, а втроем. Это семейная фотография.
Дейн и Билли прищурились. Дейн медленно кивнул.
– Люди говорят, джинны разбушевались, – сказал Дейн. – Может, это все как-то связано. У них был смешанный брак.
– А теперь кто-то похитил его дочку. Он думал, что мы.
– Он подчиняется приказам. Даже если за всесожжением стоит он, план не его – он просто делает, что ему говорят.
– Его дочка. Найдешь похитителя… – сказал Билли.
– Ага, и он думает на нас.

Значит, у них новый преследователь? Что ж. Не то чтобы на них и так не охотились. Потому они и держались подальше от кракена на его круговом маршруте. Как бы ни скрывались от глаз лондонманты, спрятанные материей города, чьими производными они были, мишенями крупнейшей на памяти охоты на людей оставались Билли и Дейн, и они не могли рисковать и приводить с собой подобное внимание к заспиртованному богу. Дейн ему молился – тихо, но зримо, без всякого стыда. Он тосковал по нему, но не смел подвергать опасности – больше, чем сейчас, при надвигающемся конце света.
Близость этого худшего горизонта событий не значила, что они могли забыть – как уже один раз забыли, – что ради барышей Тату их искало все больше повседневных охотников и фишечников. Этот рутинный и устрашающий факт вспомнился в ту ночь, когда они осмысляли бумаги Коула, набрасывали теории, кто и что ужасного мог совершить с ребенком Коула, пока шли по опасному пути в захудалое кафе с доступом в Интернет. В какой-то подворотне рядом раздался шум.
– Что это?
– Это… – Гул между кирпичами. Похоже, это был охотничий рой, некий гибельный коллективный разум летел за ними ради какой-нибудь злодейской пчелиной награды. Реакция Билли и Дейна совпала – действие к действию. Они проверили оружие и прижались к стенам, выбирая, бежать или сражаться, пока на фоне шума машин и грузовиков всего лишь за углом приближалось жужжание.
– На большую дорогу, – сказал Билли. – Их же туда не пошлют?
– Или под? – сказал Дейн, кивая на люк в асфальте. Билли взвесил варианты, но промедлил, потому что раздался другой звук. Дейн и Билли услышали звон стекла и костей, скольжение банки по асфальту.
– Господи, – сказал Билли. – Он все еще за мной ходит. Он вернулся. – Быстрое предупреждение в голове – в виде отчетливой волны боли. – Он снова меня нашел.
В их поле зрения свернула пчелиная масса. Раскинулась, как стена из хитинового облака, перекрыв выход, – но за этими насекомыми мрачно проглядывала, катилась-качалась-шла другая фигура. По кровожадным пчелам пробежала рябь, когда крышка открылась, всасывая воздух. Жужжание сбилось. Дым насекомых хлынул из виду, как на пленке в обратной перемотке, как возвращающийся в чайник пар, как еще что-нибудь, – и перед Билли с Дейном не осталось ничего, кроме ангела памяти.
Он спас Билли и предстал ему на одобрение. Источник дара со стеклом и временем; Билли – его ошибочный пробирочный пророк. Ощущал ли ангел чувство вины Билли из-за того, что он не тот, кем казался? Что он не обещан ничем и никому? Тело ангела снова было бутылью с формалином, где в этот раз плавали сотни крапинок – переливающиеся тела злодея. Костяные руки – из костей, голова – кость.
Но он сильно сдал. В утомительных вылазках на поиски и защиту Билли его уничтожали наверняка не раз. Он рассыпался и восстанавливался. В этот раз он собрал себя из банки в два раза меньше роста Билли. В этот раз череп принадлежал обезьяне или ребенку.
Он залопотал из темноты подворотни. Билли поднял к нему руку. На ангела обрушилась усталость – Билли ощутил ее эхо в голове, – и тот содрогнулся. Скульптура из склянки и костей осела в более естественном виде и замерла, голые руки отпали и стали мусором, голова-череп опрокинулась и скатилась с наклонной крышки, чтобы разбиться об асфальт. Осталась только челюсть, лежавшая на стеклянном шарике – ручке крышки. В плеске ангела покачивались растворяющиеся пчелы.
Возможно, управляющая ангельская сила переделывала себя в очередной, еще более маленькой бутылке с еще более маленьким черепом, в своем музейном гнезде, и снова выйдет в путь по следу силы, дарованной Билли, – примеси себя в нем, – чтобы найти Билли или разбиться и пробовать снова.
Дейн и Билли перешли в другой уличный ночлег. Они радовались, когда пошел дождь: казалось, он прибил запах гари от Коула, который не выветривался до конца. Засыпая, Билли все еще его чувствовал. Чувствовал в воде, куда погрузился во сне. Тепло, затем холод – когда море темнело, – еще более холодный и темный холод, и снова тепло. В черноте он видел сновидческое свечение плавающих огоньков. Из разлившегося холода он провалился в город, затонувший Лондон. Улицы были выложены светом, фонари еще горели, каждое сияние исследовала рыбья пенумбра. По улицам-ущельям шли бочком крабы размером с машины, которые они расталкивали по пути.
С высоток и верхних этажей реяли случайные флаги водорослей. Строения инкрустированы кораллами. Билли-во-сне тонул. Он видел мужчин и женщин – подводных пешеходов, идущих медленно, словно фланируя, заглядывающих в витрины давно погибших и затопленных магазинов. Прогуливались фигуры в глубоководных костюмах, увенчанных латунью. Из верхушки каждого шарового шлема вверх уходили воздуховоды, болтаясь во тьме.
Никаких головоногих. «Это чей-то чужой апокалипсис мечты», – подумал Билли.
Но вот и он – вторжение собственных мыслей Билли, того, ради чего он здесь. Из центра затопленного Лондона накатилась горячая волна. Вода закипела. Стены, кирпичи, окна и склизкие гниющие деревья загорелись. Рыбу смыло в затонувшие пригороды, ржавые машины и крабов раскатила новая сила. И вот он – кувыркающийся, как опрокинутый автобус, по этой улице, этой подводной Эджвер-роуд, которая бежала под эстакадой и уходила за поворот. Аквариум кракена.
Он раскололся. Из него вывалился мертвый архитевтис, протащился по асфальту, болтая щупальцами, с дряблой и тяжелой прорезиненной мантией, двигавшейся лишь с волной, притоком, – он трепыхался не как головоногий хищник, а как дрейфующий мертвый бог, кем и был. Кракен и осколки аквариума громыхали, трескались и рассыпались, пока стремилась и нагревалась вода и все сжигал субакватический пожар.

Очередной вещий сон?  Серьезно? Билли проснулся от голоса Вати. Он употел от жаркого черного океана. Запах гари, приставший от Коула, не ушел. Вати вернулся. Он был в капитане Кирке. Билли нашел очки.
– Вот вы где, – сказала игрушка тонким пластмассовым голосом. – Что-то происходит.
– Да?  – спросил Дейн. – Неужели? Нас чуть не спалила заживо наша единственная зацепка, вчера, и мы все еще не знаем, что происходит.
– Может, это поможет, – сказал Вати. – Может, это ответ. Апокалипсис.
– Мы знаем про апокалипсис, – сказал Билли. – Поэтому мы здесь.
– Простите, – сказал Вати. – Не так выразился. Я имел в виду, их два.

61

Волшебник, продавший ей защиту, был слишком добр – на сварливый манер, – чтобы ответить на ее вопрос и сказать, куда идти, – если он вообще знал. Но теперь – зная, где искать, со всеми онлайн-контактами и ссылками, – Мардж было несложно найти, когда и даже примерно где должны произойти эти конкурентные, перехлестывающиеся или совместные апокалипсисы. В Интернете обсуждали, как на них реагировать.

с вискарем под одеялком
полюбас это спрут нам кердык
встретимся в аду

– Господи, вы серьезно? – сказала вслух Мардж.

надо идти там же будет весь мир

Не то чтобы ей было все равно, выживет она или умрет: ей было совсем не все равно. Но оказалось, что она готова на любой риск – кто бы мог подумать? На компьютере были новые сообщения от друзей. В этот раз ей казалось, что молчание в ответ – не столько предательство, сколько попытка их защитить.
«Леон, – думала она. – Мы уходим все глубже». При ней был телохранитель-«Айпод». Требовалось разведать обстановку. Если там будут все, кто есть в этом еретическом городе, все, кто стоит внимания, она сможет что-то узнать. И если за этим правда  стоит спрут, если апокалипсис с животным – это оно, как намекали, то она может даже найти Билли.
«Кто пойдет? – написала она. – Прикроем друг друга? Заценим че почем всей бандой?»

хз
нет
нет
свихнулась???

Ну и пошли они, без сопливых обойдется. Там может быть Билли. Но не Леон, знала она.
Мардж загрузила на «Айпод» плейлисты. Похватала их с компьютера почти наугад – большой микс, заняла чуть ли не всю память. Теперь, когда она вышла, она практически все время чувствовала себя на глазах у всего мира, под угрозой. Она гуляла и гуляла, пока не стемнело, и тогда надела наушники. Выбрала «случайную композицию».
Сквозь пелену веток ей светили фонари – древесные гало. Она шла через ближайший веселый ряд кебабных, продуктовых и аптек. В ухе зазвучал голос – нестройный, счастливый, пищащий, поющий «push push pushy push really really good pushy good» в сопровождении звука сбоящего граммофона и ударов палкой по чему-то твердому.
Мардж сбил с толку и мгновенно обволок, охватил этот голос без мелодии. Экран «Айпода» сказал, что это должен быть «Push It» от Salt-n-Pepa. Она скинула трек. «Rehab» от Эми Уайнхаус, прочитала она и услышала не знакомую аранжировку и эту великолепную хрипотцу, одну-на-эпоху, а звук, как будто кто-то низко прочищал горло, и все те же пронзительные, брюзгливые, асексуальные интонации, поющие в грубейшем подобии трека: «they try make me to go to the rehab no no no no no». Она слышала повторяющийся звон одной-единственной гитарной струны.
В этот раз исполнитель пел без энтузиазма, и кокон вокруг Мардж остыл, словно повеяло ветерком. Она промотала до «Gold Digger» от Канье Уэста. «Gimme she gimme money money». Крошечный певец снова был счастлив, а Мардж – в безопасности.
Голосу нравился Run-DMC. Мардж терпеливо ходила под его дилетантское исполнение классики олдскульного хип-хопа. Понравилось ему и кое-что из Specials – «this town town a-a-aah this is a is ghost town», с хлопками на удвоенной скорости. Вот Моррисси не зашел. К ужасу Мардж, голос с энтузиазмом лихо завел «Building» a Mystery – стыдный трек Сары Маклахлен, про который она и сама забыла, что он у нее есть.
– Господи, – сказала она «Айподу». – Если ты тащишься по всему Lilith Fair, то лучше уж Госс и Сабби.
Но хотя голос и приуныл, когда она промотала трек, она все-таки смогла поднять маленькому певцу настроение зацикленным «Hippychick» от Soho, где начальный гитарный сэмпл из Smiths превратился в переливистое «ба-да-да-да-да». Она не могла выкинуть песню из головы с тех пор, как услышала ее в тайном пабе. Что ж, бывают звуки и похуже.
Мардж вышла в самый недружелюбный квартал своего района, какой только знала. Постояла несколько минут в низине среди высоток, слушая защитные напевы компаньона, желая узнать, что он сделает, когда случится то, что случится. Но ее никто и пальцем не трогал. Один раз что-то крикнули два ребенка на велосипедах – какое-то неразборчивое обзывательство, – потом энергично укатили, хохоча, но это и все, и она почувствовала себя стыдно и глупо из-за того, что разыгрывала из себя наживку.
«Увидим, когда увидим», – подумала она. По дороге домой дух в «Айподе» щебетал «fighty fighty powers that be» – свой вариант Public Enemy.
На следующую ночь она отправилась – одна, так как другого выбора не было, – на окраину города, на неидеальную дорожную спираль, где, как она установила без особых затруднений, и будет эпицентр. Прибыла она заранее и ждала.

– Слушайте, один из этих богов – какое-то животное, – сказал Вати. Тут они встрепенулись. – Из-за этого и из-за слухов насчет джиннов и огня и всего такого не могу не задаться вопросом: а что, если это оно и есть?
– Секретная звериная церковь, – сказал Билли. – Дейн?
– Это не мои, – медленно сказал Дейн. – Я знаю писания.
– Но это был бы не первый раскол, да, Дейн? – спросил Вати. – Какая-то новая интерпретация?
– А может быть, другая церковь спрута?.. – Билли замолк, но Дейн как будто не обиделся. – Может быть, еще какая-то? Может быть, это другой  апокалипсис с кракеном?
– Ячейка? – сказал Дейн. – Инсайдеры? Договорившиеся с джиннами? За всем этим? Но у них же нет кракена. Мы знаем…
– Это пока  нет, – сказал Вати. – Мы не знаем, что у них были за планы. Или есть. Только то, что в планах имеются спрут и огонь.
– А если это действительно  оно? – спросил Дейн. Он смотрел в никуда. – Что нам делать?
– Господи, – сказал Билли. – Идем, узнаем, останавливаем. Мы не будем отсиживаться, пока кончается мир. А если это осечка, то ищем дальше.
Дейн не смотрел на него.
– Я не имею ничего против конца света, – тихо сказал он.
– Не такого же, – наконец ответил Билли. – Не такого же. Это же не твой.
– Я передал ваше сообщение лондонмантам, – сказал Вати. – Они держат кракена как можно дальше.
Потому что если это действительно было – или собиралось быть, если событие может иметь намерения, – тем самым концом света, то кракену нельзя  быть рядом, нельзя сгореть. Ведь казалось, что именно это и добьет Вселенную.
– Хорошо, – сказал Билли. – Но мы не знаем, что за способности у этих людей.
– Это уже сегодня?  – спросил Дейн. – Откуда это вообще взялось?  Мы бы давным-давно услышали. Это явно правда, но такие вещи не сваливаются как снег на голову. Должны быть «текел-упарсин» и все такое. Наверно, там будут все, чтобы узнать, что к чему. И церковь тоже.
– Думаю, будут все, – сказал Вати.
– Двойное совпадение, – сказал Дейн. – Давно такого не было.
Неизбежно от случая к редкому случаю два апокалипсиса сталкивались, но люди знали об этом заблаговременно. В таких ситуациях стражи континуума – самопровозглашенные спасители, полиция на жаловании и просто враги всего, что несет конец сущему, – не только старались положить конец концам, но и встать между соперничающими жрецами, что стремились расстроить вульгарную гибель-конкурента, потенциально мешавшую их собственной.

Заборы для Дейна и Билли теперь были не более чем барьерами, стены – лестницами, крыши – неровными полами. Билли гадал, будет ли там, куда они идут, его ангел памяти и как он пройдет по этой пересеченной местности.
В обход освещенных распадков улиц, где была полиция. Приблизившись к месту, где, по слухам, пройдет событие или события, Билли заметил краем зрения других оккультных граждан Лондона – как бы выразиться, нежителей  города? Среди ведающих разошлось слово об очаге – в шепотках, текстовых сообщениях и флаерах, словно концы света – это незаконный рейв.
Пространство между бетонными пролетами эстакад. Свету предстояло преставиться в позорной промышленной среде. Груда отбросов. Мастерские, ржавчиной писавшие эпитафии машинам; торговые базы с дневным штатом усталых подростков; супермаркеты и индивидуальные склады о ярких красках и мультяшных шрифтах средь выбеленного хлама. Лондон – беспрестанная схватка между углами и пустотой. Здесь, под надзором зависших дорог, была его мусорная арена.
– Нельзя попадаться на глаза, – прошептал Дейн. – Давай узнаем, что происходит, посмотрим, кто это.
Вати бормотал ему, залетая и вылетая из их карманов.
На крышах были наблюдатели. Билли видел их – силуэты, сидящие спиной к дымоходам. Видел марево там, где кто-то сделал себя невидимым. Сами Дейн и Билли лезли по служебным лестницам на подбрюшье эстакады. Зависли, пока пустырь освещали машины и грузовики.
– Будь готов, – сказал Дейн, – быстро убраться.

– Коллингсвуд, я не буду навязывать тебе «альфу-лиму-фокстрот», но когда я спрашиваю, как слышишь, и ты слышишь, я жду гребаного ответа. Я же слышу, как ты дышишь.
Коллингсвуд изобразила жест «сколько можно» несчастному молодому офицеру, сидевшему в одной машине с ней.
– Ну ладно, Бэрон. – Она растянула: «Ба-роун». Тронула наушник. Сегодня никаких раций на лацканах. Она и несколько офицеров, прикомандированных на эту ночь к ОПФС, были в штатском. Она развалилась в помятой машине рядом с местом сбора. – Да, слышу хорошо, привет корешам из Столички. Повторите трек на бис. Как там у вас?
– Видим, что нарисовались предсказуемые игроки, – протрещал голос Бэрона. – От наших пропащих ребят еще ни слуху ни духу. От Варди новостей нет? – Коллингсвуд цыкнула, будто его жалобный тон был комаром у уха.
– Не. Сказал, ему надо к профессору. Я сказала, что он сам и есть профессор, но, видать, этого ему мало. – Она оглядела пейзаж жопы мира – с гудящей, как плохой приемник, головой, – распознавая с почти уверенностью и высокой скоростью, невинны или виновны немногие припозднившиеся прохожие в знании о том, что происходит. Наблюдатели спешили в лежки. Орнитологи, если бы концы света были птицами. Ее напарник воззрился, когда она рассмеялась и ткнула ему в бок локтем, словно последнее сказала вслух.
– Где ж его носит? Это уже слишком, учитывая, что это его идея, – сказал в ее черепе Бэрон.
Организация доставила ей немало удовольствия. В основном рулил Варди, предлагавший, что кому предложить, когда и как, какие слухи посеять на каких бордах, какие намеки оставить недосказанными. Эту роль Коллингсвуд уступила с радостью. Ей нравилось возиться с мелочами, а общую стратегию мог взять на себя он, на здоровье.
Ее собственное расследование – в областях куда менее эпохальных, чем те, где проводил изыскания Варди, и куда ближе к житейской границе между религией и убийством, – буксовало. Она пыталась разыскать оружейных фермеров. Какими бы гребаными монахами по жизни они ни были, в конце концов, они брали деньги за убийство людей, а это значило – в той или иной форме, пусть даже абстрактной и магической, – чеки. А где есть денежный след, есть и сплетни, обрывки которых, хоть и медленно, поступали в ее ушки на макушке.
Коллингсвуд только вполглаза следила за тем, кем и как манипулирует Варди: ей просто было наплевать. Возможно, отчасти она понимала, что это неразумно, что ей бы пошло на пользу поучиться этим играм, но, думала она, эту задачу она всегда с удовольствием делегирует городским макиавелли. А нравилось ей заниматься тем, что у нее получалось лучше всего. И те намеки насчет сварганенных на пару с Варди сомнительных концов света, что посеяла она, были чрезвычайно, очевидно убедительными. Возможно, уже скоро можно будет винтить.
Коллингсвуд ничего не ответила Бэрону. Она слышала, что он оставил канал связи открытым, будто все-таки на что-то надеялся.

Мардж теребила распятие и игнорировала напевы из «Айпода», как пение маленького ребенка. Каждые несколько минут мимо проходили люди или она сдвигалась с места и проходила мимо них: они разговаривали по телефону и торопились, не обращали внимания на второсортную грязную пустошь, где должно было случиться какое-то нечто. Мардж наблюдала за пространством, как ей казалось, в полном одиночестве, когда из-за фонаря – слишком узкого, чтобы скрыть человека, – вышла женщина.
«Эй», – проговорила женщина одними губами, но Мардж ее не слышала. Женщина была немолодой, в стильном темном пальто. Лицо у нее было острым, длинная прическа – модной, и отличалась она всяческой странностью. «Ты пришла за этим», – беззвучно сказала она и резко оказалась куда ближе, чем должна бы за пару шагов.
Мардж в страхе сделала «Айпод» громче. Ее окутало нестройное пение. «Стой», – сказала женщина, но голос в «Айподе» завел «Eye of the Tiger» и унес Мардж – в ускоренном и странном лондонском движении. Сперва в глазах все расплылось, но через миг она оказалась в другом месте, а женщина пропала. Мардж разинула рот. Благодарно пригладила «Айпод». Огляделась и снова заняла пост.

Пугало ли, что две религии не только разделили свою финальную ночь, но и приступили к разрушению в одной и той же точке? Без конца твердились утверждения, где могут  произойти концы, состязались заявления, «внимательней изучались» пророчества, – и места проведения сходились все ближе, пока не встретились.
Рядом были представители многих фракций. Коллекционеры культов делали ставки на исход; странствующие маги Лондона – многие с деморализованными фамильярами, которые приползли, когда в забастовке наступил эндшпиль, – готовились мародерствовать на ошметках силы и энергии.
– О нет, – сказал Вати из кармана Билли, увидев своих понурых членов. – Я должен… Мне надо на обход.
Печальное зрелище – то, как Вати на лету от фигуры к кирпичной фигуре шептал, умасливал, умолял и шантажировал, заклинал профсоюзников держаться подальше. В такую взбудораженную ночь его бестелесное «я» сбоило. Порывистый эфир заносил не в те тела. Он очень быстро обогнул арену. Из глаз выброшенной карандашной насадки в виде робота Вати наблюдал, как от какого-то коллекционера сбегает женщина с фишечной эскейпологией. Она чем-то привлекла его внимание, и он бы подобрался поближе – или прямо в фигуру, что она носила на шее, – но тут что-то началось.

– Говносрань, – сказала Коллингсвуд. Наклонилась вперед. Женщина продолжала медленно обходить пространство. Коллингсвуд сделала руками жест, будто чуть раздвигает шторы. Туннель ночи между полицейскими и приближавшейся женщиной на миг просветлел, поле зрения расчистилось. Коллингсвуд всмотрелась, вздохнула, отпустила, и тьма вернулась.
Офицер таращился на Коллингсвуд. Она на него не взглянула.
– Босс, – сказала она как будто в пустоту. – … Не, босс, их ни следа, но я точно знаю, кого сейчас видела . Помните зазнобу Леона? Она нарисовалась… Я почем знаю?.. Ну, сама себе злобная дура, не? – Но на последних словах она уже сама вздыхала, запахивала штатскую куртку и открывала дверь.
Ткнула пальцем в своего временного напарника.
– Сидеть, – сказала она. – Хороший песик. – Она ушла, поднимая воротник, и он слышал, как она что-то бормотала под нос, направившись к той нервной женщине.

Вати бы тоже подобрался поближе, если бы не новоприбывшие. Наконец – под конец – из-за пустыря, воинственно озирая местность, в желтых спецовках и со снаряжением пришла группа бритоголовых мужчин.

62

Мардж не слышала, что сказала новая неожиданно подошедшая фигура, – из-за болтливой щебечущей какофонии. Она увидела, как шевелятся губы молодой девушки, когда та приблизилась с такой властностью и развязностью, что у Мардж екнуло сердце, и она панически сделала «Айпод» громче. Пространство скользнуло. Скакнуло. Голосок в ушах возбужденно прокричал припев из трека Белинды Карлайл, и кирпичи хлынули мимо Мардж приливной волной. Она неслась, как плот на стремнине, даже рассмеявшись из-за столь бурной реакции. «И как ты собиралась встретиться с чем-то реально  плохим?» Она и не осознавала, как натянулись ее нервы из-за обещанного окончания.
Только когда она остановилась – хотя фраза прозвучала в мыслях странно, учитывая, что она и не двигалась, двигались только мостовая под ногами, стены по сторонам и черепица над головой, так что нога, которая начала опускаться в другом месте, еще так и не коснулась земли, – она узнала женщину, которую увидела. Та грубая молодая полицейская.

Которая кричала от досады, когда осадок Мардж, как растаявшее масло, зашипел куда-то прочь. Коллингсвуд оборвали, и она обернулась лицезреть то ложное событие, что сама помогала претворить в жизнь.

– Что это? – спросил Билли. Новоприбывшие были в военных ботинках, двигались, как солдаты. Дороги рядом с открытым пространством наполовину отгораживались строительными заборами, и бросившие взгляд автомобилисты могли принять этих людей за муниципальных рабочих на каком-то важном ночном задании.
– Буддисты Иисуса, – сказал Дейн. – Хреново.
Супрематисты Дхармапалы, приверженцы Христоса Сиддхартхи – сращенных в одного спасителя очень специфических форм Иисуса и Будды с ударением на брутальном идентитаризме – боевом синкретизме. Билли слышал ритм, мантру, с которой подходили фигуры.
– Что они говорят? – спросил он.
– «Всего полтора», – сказал Дейн.
«Всего полтора! Всего полтора!»
– Столько они убьют. Сколько бы ни убили на самом деле.
– Чего?
Они цитировали «Махавамсу» – фразу, которой успокаивали царя Дуттхагамани после того, как он вырезал тысячу небуддистов. «Всего полтора человека убил ты. Прочие были неверующими и людьми дурных нравов, что стоят не выше скота». Полтора – столько мертвецов буддисты Иисуса насчитывали в горах трупов согласно аккуратной религиозной системе после своих налетов.
– Готовься. – Дейн поднял оружие. – Мы не знаем, что будет.
Остановят ли сиддхартхианцев? Или их апокалипсис выиграет за неявкой соперника, но что тогда? Зрители вне поля видимости пришли увидеть войну богов. На ветру кружило что-то слишком большое для птиц, слишком фаунистическое для летающих обрывков целлофана. Концы света всегда являлись с буревестниками, которые нарождались, как личинки в мертвой плоти.
– О, – прошептал Дейн. – Смотри.
В укрытии большой стены без окон стояла банда людей в шлемах. Они окружали кого-то еще. Билли захлестнуло адреналином. Тату.
– Он здесь, как и мы, – прошептал Дейн. – Чтобы увидеть, что будет.
Там был панк в кожанке с глазками. Его держали двое в защитных шлемах – в переулке, выходящем на поле боя. Сам он уставился в противоположном направлении, в пустоту, на темные улицы, пока Тату взирал.
– Господи, – сказал Билли. – А где Госс и Сабби?
– Если они здесь… – начал Дейн. Сиддхартхианцы ставили грубый алтарь, проводили тайные церемонии. – Вати? – Но Вати снова был на обходе. – Если не нарисуется эта самая «церковь животного», мы на выход.
Вспышка за ночными тучами, немая. Она вытравила контуры облаков. Воздух как будто придавили, машины продолжали реветь. От алтаря полилось неприятное свечение.
– Началось, – сказал Дейн.
Над ними всеми быстро двигалось облако. Принимало форму. Его сгустки размером с соборы истаивали, оставляя в ночной материи – ошибиться было невозможно – комковатые антропоидные очертания, фигуру человека, грубую, как корень мандрагоры: огромный распятый силуэт над городом.
Билли забыл, как дышать.
– Если это правда  конец, – сказал Билли в итоге, – то он никак не связан с огнем… И что нам делать?
– Это не наше дело. – Дейн был спокоен. – Недостатка в тех, кто это захочет остановить, нет. Если это просто какой-то ссаный апокалипсис, переживать незачем.
И тут поднялась земля на мертвом пустыре, уродливые пыльные кусты и мусор. Из камуфляжа показались и быстро сомкнулись мужчины и женщины.
– Все это время они были там, – сказал Дейн. – Неплохой ход. Так кто это?

Те, кто вышел из своих щелей, были в коже, на их груди скрещивались патронташи. Они окружили буддистов Иисуса. Надо всем нависал облачный человек.
– Бля, – сказал Дейн. Повернулся к Билли: – Трата времени, – ровно сказал он. – Это Выводок. Никакого отношения к кракену. Другое животное.
– Что? Серьезно?
– Здесь не на что смотреть.
– Мы знали, что шансов мало, – сказал Билли.
Святой Выводок с базой в Нисдене был посвящен хорьку, богу войны. Бескомпромиссная онтология секты не позволяла считать хорька лишь одной итерацией среди множества дэв индуизма, из которого ее упрямо и выращивали, так что последователи Выводка стали этакими редуктивными монотеистами. Ориентация Выводка на Южную Индию и склонность к боевым искусствам Кералы дали сиддхартхианцам Христоса повод для предубеждения. «Тамилы!» – закричали они при появлении Выводка так, словно это оскорбление. Выхватили пистолеты.
– На хер, – прошептал Дейн. – Грызунисты против расистов. Это не  конец света.
Можно ли почувствовать руку провидения, когда целишься из «глока»? Сиддхартхианцы не позволили рыцарству встать на пути своего буддистского гнева. Они открыли огонь. Грызуньи ниндзя и куньи куноичи падали, а другие отскакивали, разматывая свои металлические ремни. Это были уруми – мечи-кнуты с многометровыми лезвиями, тонкие, как ленты, и острые, как ножи, – и ими они хлестали в своих ломаных гибких позах каларипаята, вскрывая шафрановые рясы врагов рваными прорезями, так быстро полосуя кожу красными линиями, что жертвы кричали только спустя секунды.
На пустыре из пыли и пустоты свивалась и извивалась узкотелая кунья сущность. «Красные мысли, белые зубы! – скандировал Выводок. – Красные мысли, белые зубы!» Эта долгожданная хорьковая эсхатология была бесконечно удалена по времени, пока усилия и фишки ОПФС не помогли привести на свет маленький Рагнарек этого культа. Все лишь бы выкурить всех с насиженных мест.
– Господи, – сказал Билли. Мимо проезжали машины. Что из них видели? Бандитские разборки? Подростков? Ничего? Полиция наверняка уже в пути.
– Валим, – сказал Дейн.
Над пустошью схлестнулись две апокалиптические фигуры, пока внизу смертоубийственно грызлись их последователи. Боролись божественные производные – необычная буря.
– Запаздывают, – сказал Дейн, возвращаясь под эстакадой.
– Кто?
– Те, кто должен это остановить, – поцокал языком Дейн.
– Подожди, – пробурчал Билли. – Я хочу посмотреть, как дерутся апокалипсисы. – но Дейн рявкнул, так что Билли понуро отвернулся от судьбоносного сражения и последовал по техническому мостку. На краю пустыря появились другие фигуры.
– А это кто? – спросил он.
– Команда какого-нибудь избранного, – сказал Дейн, не оглядываясь. – Вовремя, блин.
Где-то поблизости, предполагал Билли, Бэрон, Коллингсвуд и прочие его неслучившиеся коллеги развозили по тайным больницам раненых и убитых. Тот, кто спас город, затушит эти мелкие Götterdämerung’и.
– Ты ничего не слышал? – спросил Билли.
Снова те порывы и то, что летало, как целлофан? Да, но и что-то еще. Внизу раздались звериный вой, скулеж, кашель лис.
– Нас учуяли, – торопливо сказал Дейн. Из переулка что-то поднялось. Налетела составная сущность. Голуби – серые колченогие птицы Лондона – прорвали неистовой стаей маскировочную дымку, нафишкованную Дейном, щебетали в панической агрессии. Бомбардировали их взрывами пернатой и когтистой грязи.
– Сюда! – услышал Билли.
– Бля , гарь Коула, это она нас пометила, – сказал Дейн. – Быстрей .
Снизу что-то поднималось. Бетон растрескался от дрожи. Разболтались болты, державшие их галерею.
– Господи! – закричал Билли. – Они нас уронят!
Они спустились по первой лестнице в едва управляемых падениях. Против них выступили чьи-то силы. Билли и Дейн обошли поле сражения, удивленных доморощенных волшебников и подмастерий пророков. Птицы так и не отставали, принимая какую-то совокупную рептильную форму.

Ситуация охренительно определенно приобретала нежеланный оборот. Она всегда знала, что это рискованный план, но добросовестно ему следовала. Он не казался дебильным, попробовать стоило. Коллингсвуд, все еще чуть ли не топая ногами из-за смехотворно профессионального побега Мардж – «на чьих умениях паразитируешь, подруга?», – не ожидала, что ее с Варди прирученные концы света выйдут из-под контроля.
Она орала приданному ей офицеру пошевеливаться, орала в спрятанный микрофон, требуя предложений и команд Бэрона, но из-за помех ли, магии ли, его ли растерянности в ответ была только тишина. Если он и отдавал приказы, она понятия не имела какие. Не знала, где его искать. Знание, что за происходящим наблюдают и другие рассеянные полицейские ячейки, ее не успокаивало. Если уж ей  пришлось туго…
– Тащись сюда, жопа тупая! – Молодой человек попытался подчиниться. Он был не SO19. Без оружия. А ведь она на это жаловалась. Что ему делать, сумку за ней носить? Все, что он мог, – таращиться на воющие и воюющие небеса.
– … Тату… неуд… не пойму… чертов… – сказал Бэрон – или какая-то подражающая Бэрону хреновина, обитающая в радиоволнах. Она и с этим  сталкивалась.
– Босс, ты где?  – Она бы ни за что не согласилась при самом Бэроне, но черт, как же ей тоже хотелось, чтобы Варди не пропадал именно в эту чертову ночь.
– … ту здесь, – сказал он. – Тату здесь.

Дейн направился в лабиринт Лондона. Их с Билли загоняли – и блестяще – голуби, от которых, как им казалось, они уклонялись. На маленькой площади в окружении темных домов и под стражей голых деревьев из тени вышли мужчины и женщины в муниципальной форме. На них были воздуходувки – моторы на спине, шланги, чтобы сдувать палые листья с тротуаров. Они нацелили свои устройства, как нелепое оружие. Послали на Дейна и Билли завихряющиеся порывы листвы.
– Это что за хрень? – спросил Билли. Листья хлестнули по нему. Противники двигались аккуратным строем, лиственная масса принимала форму круговерти, как шар-наживка в кольце акул. Мужчины и женщины забегали друг за друга – коллектив кукловодов. Листья, которые они лепили своими воздушными машинами, принимали грубую форму человека – мусорная поземка три метра ростом.
– Монстропасы, – сказал Дейн. Щелчки машин – и человеческая голова стала бычьей. Рога – лиственные валторны. – Убираемся отсюда, пошли.
Мужчины и женщины направили руку фигуры. Та чуть не сомкнула большие листопадные пальцы на Дейне, но он увернулся. Минотавр из воздуха и листьев ударил вихрящимся кулаком и растрескал брусчатку. В этот раз никакой мнемофилакс не пришел. Билли выстрелил, и его фазерный луч только разбросал листья.
– Берн, – сказал Дейн.
Визирь Гризамента была зависшим арахнидом на стене. Ее лицо перекосило гневом. Она бросилась на них прямо сквозь минотавра, восстановившего отверстие в ее форме.
Дейн направился обратно к эстакадам, где зрители разбегались при появлении топочущей лиственной фигуры.
– Стой! – резко крикнул Билли. Сориентировался в моменте, сделал несколько поворотов.
– Что ты делаешь? – завопил Дейн, но последовал за ним, пока по пятам шли лиственная бестия, Берн и монстропасы.
В новой кирпичной подворотне Билли нашел, что искал. Лицом к ним там, где переулок кончался мусором, глядя на Дейна и Билли с нечитаемыми чувствами, стоял панк.
Сам Тату, его свита, телохранители, придерживавшие носителя Тату, – все смотрели в другую сторону, наблюдая за последней операцией зачистки на арене. Человек раскрыл рот и уставился на Билли и Дейна.
Потом налетели порыв листьев и крики Берн, и момент затих, и Билли и Дейн оказались прямо между Тату и Берн – представителем Гризамента, старейшего и главнейшего врага Тату.

Тату услышал шок человека, который его носил, и крикнул своей свите повернуться и повернуть его. Два войска уставились на Дейна и Билли – и на друг друга. «Это там полицейские сирены на какой-то слишком далекой улице? – подумал Билли. – Это там крики блюстителей порядка?» Неважно. Лиственный минотавр по велению монстропасов встал и ударил по земле, как бык. Билли почувствовал вопрос, пробежавший между Берн и Тату, как зверек, – «может, сосредоточиться на этих двоих?» – но их рознь годами раскалывала Лондон. Слишком сильная логика, чтобы просто ее списать, – как и надеялся Билли. Так что Берн с монстропасами Гризамента и воины Тату сошлись.
Под экспертным управлением монстропасов лиственная фигура цвета осени разбежалась на несколько версией того же быкоголового человека поменьше, которые с грацией ветра бросились в бой. Долбаки были вооружены ножами и впустую кромсали листья, хватавшие их временно затвердевавшими когтями. Дейн разбил шлем выстрелом. Человек упал, за расколотым темным стеклом стал виден гигантский сжатый кулак головы. Дейн поднырнул под удар лиственного кулака и оттащил Билли. Его оружие щелкнуло. Они припали к земле у мусора на краю схватки.
– Смотри, – сказал Билли. Татуированный человек дрожал в своей куртке не по размеру, пока его телохранители столкнулись с листьями и бандитские разборки потребовали всего их внимания. Билли и Дейн переглянулись.
Билли решился. Он побежал и спазмировал, и время заикнулось, и стекло разбилось. Фазер снял одного телохранителя. Дейн следовал за ним и схватил татуированного человека, уставившегося в таком ужасе, что это было ошеломительно видеть.
– Пошел! – Дейн и Билли потащили его за собой – полузаложника, полуспасенного, – к грязному пустырю, где лежали, ожидая уборки, последние тела. Теперь там были полицейские – выкрикивавшие абсурдные угрозы ареста из темноты в темноту, а может, и метая какие-нибудь заклинания, которые в эту ночь только пшикали, как отсыревшие фейерверки. Человек в коже болтался в хватке Дейна и Билли, почти как ребенок. Он шептал. За всем этим шумом слышалось кое-что еще – рев, гнев и угрозы Тату под курткой.

Часть шестая
Чары чернил

63

И это было оно? Или, пожалуй, Мардж лучше сказать – и это были они? Их все-таки было два, правда же?
Не то чтобы Мардж не увидела что-то впечатляющее, странное или то, что несколько недель назад ее бы ошарашило. Вот только она надеялась на откровение, а его-то она не дождалась.
Так что же она видела? Она не поняла. После бегства от Коллингсвуд она оказалась довольно далеко от эпицентра, когда случилось то, что случилось. Кое-что явно было, ну, тем, что она хотела сказать вместо слова «магия»: то, как двигались фигуры, эти пыльные расплывчатые люди на пустыре; штуковины над и вокруг пролетов бетонной дороги, которые она так и не разглядела; ее собственные ускользания лунной походкой от внимания некоторых туристов на месте окончательности. И еще перелив красок осеннего неба, который реально мог бы быть – реально наверняка был маленькой драматической грозой.
И это не имело никакого видимого отношения к спруту, а вся микрополитика, какая там была, осталась для нее туманной. Больше нового она не узнала – если честно, только больше ошалела.
И что теперь?

– Как тебя зовут?
Наконец-таки человек ответил:
– Пол.
Почищенный от пятен грязи и крови, Пол оказался худым человеком лет сорока-пятидесяти. Опамятовавшись, он съежился.
– Тихо, тихо, погоди, – говорили ему Билли и Дейн, пока он трясся в их хватке, пока они таились в укрытии. «Они придут и найдут  меня», – твердил он. А во время аккуратного успокоения вмешивался Тату. Его голос не умолкал. Угрозы, оскорбления, приказы из татуированного рта на коже Пола.
– Вы что удумали? – кричал Тату. – Убрали свои, сука, грабли, говнюки  мелкие, а то убью на месте!
Из-за желчного спича они не слышали собственных мыслей. Дейн держал Пола, пока они снимали с него куртку. Со спины – с меняющимися в чернильных приливах выражениями, в плохой магической анимации, – щерился Тату. Он осклабился. Переводил глаза с Билли на Дейна.
– Сраные клоуны , – сказал он. Вытянул губы и сделал вид, что плюется. Слюны из ненастоящего ротового отверстия из черных чернил не было – только презрительный звук. – Думаете, это все? Думаете, Госс не почует, где я был? Гляньте на ноги этого пидорка. – Те были в крови. Тату рассмеялся.
– Госса здесь нет, – сказал Билли.
– О, не волнуйтесь, Госс и Сабби вернутся. Где ваш ублюдочный дружок-коммуняга? – Они промолчали. – Его план пойдет по жопе, как и ваш, стоит им только вернуться. Вы все сдохнете.
– Заткнись, – сказал Дейн. Присел перед ярким лицом в черных контурах: – Зачем тебе  кракен? Какой у тебя план?
– Никчемный ты мудила, Парнелл, иди молись на свою улитку. А то так хреново молился, что тебя вышибли из собственной церкви.
– Что ты знаешь о Коуле?
– Не буду оскорблять ваш интеллект всякими там «если вы меня отпустите, я вас пощажу», потому что ни хера не пощажу.
– Я могу и пытать, – сказал Дейн.
– Нет, ты можешь пытать Пола .
Это их заткнуло. Билли и Дейн переглянулись. Посмотрели на кожу Пола.
– Блин, – прошептал Билли.
– Эй, Пол! – прокричал Тату. – Когда мы отсюда выберемся, я скажу своим парням спилить тебе ноги наждачкой  на хрен. Ты слышал? Заткни пасть, если еще нужны зубы, если еще нужен язык, если еще нужны губы или долбаная челюсть.
Они обмотали торс Пола упаковочным скотчем. Он не шевелился и не мешал. Тату плевался без плевков и проклинал их. Пытался укусить Пола, но это было всего лишь движением чернил под кожей. Пол терпеливо сидел, как король в руках хлопочущих слуг. Билли заглушил Тату и заодно замотал его глаза, которые обжигали взглядом, пока не пропали окончательно. У Пола были и другие татуировки. Названия групп, символы. Все вели себя прилично – неподвижные, не считая сокращений мускулов.
– Прости, – сказал Билли Полу. – Грудь у тебя волосатая – надо было сперва побрить. Снимать будет больно. – Под скотчем некоторое время продолжалось «ммм-ммм».
Так они привели его с собой к богу.
– Зачем вы привели  его сюда? – спросила Сайра.
За ними из своего аквариума в грузовике мертво наблюдал кракен. Их окружили лондонманты. Больше, чем раньше, – внутренний заговор распространился, такие секреты не утаишь. Они предоставили предполагаемому мейнстриму своего древнего племени – теперь усеченным и сбитым с толку остаткам – «держать позиции». Каждый лондонмант в ужасе уставился на нежеланного пленника. Билли и Дейн отследили их – просчитали маршрут по маленькому навигатору – и перехватили. Путешествие было трудным: на каждом шагу они боялись, что за ними следует та или иная сила в городской войне.
Лондонманты не ослабляли чары, удерживавшие Вати снаружи грузовика. Билли сердился из-за него, но дух забастовки в любом случае не сидел на месте, должен был циркулировать, бороться с очередным кризисом.
– Просто поставьте на крышу куклу или еще что, – сказал он. – Просто что угодно.
– Нам нужно найти Гризамента, – ответил Билли. – Он должен быть…
И Вати сказал:
– Я сделаю, что смогу, Билли. Сделаю, что смогу. Но мне бы тут еще…
Где мог быть Гризамент?  Большая часть города все еще не верила, что он вообще мог быть где-то, кроме рая или ада, но странное вмешательство монстропасов и Берн, эти ужасные бандитские разборки с фишками невозможно было уложить внутри фактичности. Лондон знал, кто вернулся. Просто не знал, где-зачем-или-как, и никакое упрашивание даже самых вероломных или корыстных городских улиц, преступников или гадателей на апокалипсисы ничего не раскрывало.
– А что нам было делать? – спросил Дейн у Сайры.
– У нас мало времени, – сказал Билли.
– Оно грядет, – сказал Фитч. – Оно вдруг стало ближе. Намного определеннее. Что-то случилось и привело это… совсем рядом.
– Мы взяли Тату , – сказал Билли. – Вы что, не понимаете?
– Нам нужно было как можно быстрей забрать бедолагу с улиц, – сказал Дейн. Пол сидел тихо, глядел на них. Уставился на кракена в его вонючей жидкости, за стеклом.
– Не показывайте это ему , – прошептал Пол. Они посмотрели на него. Он пошевелил плечами, чтобы обозначить, кого имел в виду.
– Никто не будет ему ничего показывать, – аккуратно сказал Билли. – Обещаю.
– Мы его остановили, – пробормотал Дейн Сайре и Фитчу. – Мы можем узнать его планы.
– Его планы?  – спросила Сайра.
– Он же пытался завладеть кракеном, – сказал Билли. Мягко похлопал Пола по спине.
– А, но… слушайте, – сказала Сайра. – Что бы это ни было… оно уже происходит. – Даже протерла лоб каким-то своим дорогим шарфом. – Огонь начался.
В последние два дня пропали два малых бизнеса. Сгорели – последствия странного поджога. Самоотменяющего. Воспоминания об уничтоженных зданиях почти сгинули – не совсем, но почти, – так же абсолютно, как сами здания.
Одно было в империи Тату – кебабная в Бэлхеме, по совместительству прибыльный источник наркоденег, где дистиллировали третьи глаза, которые извлекали и продавали отчаявшиеся. Другое – ювелирка средней руки в Блумсбери – исторически было завязано на Гризамента. Оба исчезли и, согласно большинству попыток вспомнить, по словам Сайры, никогда там и не были.
– Помнишь их, Дейн? – спросила Сайра.
– Нет.
– Ага. – Она скрестила руки. – Не помнишь. – Грузовик тряхнуло, и она приноровилась, тогда как Фитча пошатнуло, встопорщило его бороду и волосы. – Ни ты, никто.
– А ты откуда знаешь, что там что-то было? – спросил Билли. Сайра уставилась на него.
– Здрасьте, – сказала она. – Мы, наверно, незнакомы. Привет. Меня зовут Сайра Мукхопадхьяй, я лондонмант. Лондон – моя работа.
– Ты их помнишь? – спросил Билли.
– Я – нет, а город – да. Немного. Он знает, что что-то происходит. Их прижгло неидеально. Как бы… кожа зарубцевалась, что ли. Я помню, что помнила одно из зданий. Но их там никогда не было. Мы поднимали записи. Никогда. Весь день, когда должен был сгореть Гризамент, вокруг пердела пожарная машина. Пожарные просто катались по кругу и не понимали, зачем ехали.
– Это дело рук Коула наверняка, – медленно сказал Дейн. – Кто заставляет его… Где та бумажка? Которая была в книге? – Билли передал. – Вот. «Катахронофлогистон». Смотрите.
– Выжигание вещей из времени, – сказал Билли. – Да. Итак – кто и зачем?
– Он  может знать, – сказала Сайра. – Он знает больше нас. – Она смотрела на Пола. Показала ему на спину. Долгая унылая пауза. – Может, он знает о Коуле. Может, даже не знает, что знает. – Они ждали, они мялись. Пытались придумать допросные трюки.
Заговорил Пол:
– Не надо. – Он не… Я вам скажу. – Он говорил так тихо, что им показалось, будто они ослышались, пока он не повторил: – Я вам скажу. Зачем ему кракен. Для чего. Я скажу вам все.

– Был один татуировщик в Брикстоне, – сказал Пол. – Я пришел сделать на спине такой здоровый, короче, кельтский крест, но не просто черно-белый – я хотел и зеленый, и вообще, короче, а это дело на часы. Я всегда люблю делать зараз – как-то сложно держать в голове много сеансов, короче, так что для меня либо все, либо ничего; всегда так было.
Его никто не перебивал. Кто-то принес ему выпить, и он выпил, не глядя никуда, кроме той пустоты, в которую уставился.
– Я знал, что будет больно, но заранее нажрался, хотя вообще-то и нельзя, но вот. Я уже бывал у этого татуировщика. Мы разговаривали, так что он меня немного знал. О моих знакомых, о том, чем я занимался, короче, всякое такое. По-моему, он говорил то, что ему сказали, потому что, по-моему, он, типа, искал кандидатов.
Он спросил, не буду я против, если придет еще один мужик – типа, другой татуировщик, сказал он, и они сравнят рисунки, – и я сказал, что мне пофиг. Мне показалось, на татуировщика он не тянет. Сам не знаю, что я имел для себя в виду. Но я слишком надрался, чтобы переживать.
Он смотрел, как на мне бил второй, и, типа, давал советы. Постоянно уходил куда-то в заднюю комнату. Думаю, мы все знаем, что там было? Точнее сказать, кто . – Пол издал жуткий печальный деланый смешок. Это была не та история, на которую они рассчитывали, но кто тут посмеет перебить?
– Мне показывали спину в зеркале. Татуировщик при этом каждый раз хихикал, а второй – нет, он все помалкивал. Видимо, они что-то сделали с зеркалом. Потому что, когда я смотрел, там был крест. Отлично выглядел. Не знаю, как они так сделали.
На второй день я снял бинты, чтобы показать подруге, и она такая: «Я думала, ты хотел крест». Я решил, она про то, что слишком мудрено получилось. Даже не взглянул. Только через некоторое время, когда сошли шрамы, оно проснулось.
За нанесением рисунка наблюдал Гризамент. А в той задней комнате, плененный и убывавший час за часом, был тот, кто стал известен как Тату. Такая эзотерическая заказуха. Не убийство – для убийства эти люди слишком по-барочному жестоки, – но изгнание, заключение. Возможно, в чернила подмешали кровь. Явно слили какую-то суть – читай: душу – и оставили только мясную оболочку в форме человека.

Пол проснулся под бормотание собственной кожи. В кровати не было никого, кроме него. Голос был приглушенным.
– Что они сделали? Что они сделали? – вот что первым услышал Пол. – Что эти паскуды со мной сделали?
Когда он наконец-таки размотал бинты, гламур спал, и Пол увидел настоящую татуировку. Два шока в мгновенной последовательности: что на нем набито лицо; и намного хуже – намного, намного хуже, гораздо хуже, попросту сокрушительно, – что лицо двигалось.
Лицо тоже было в шоке. Далеко не сразу оно осознало, что с ним произошло. Оно терроризировало Пола. Оно стало говорить, что делать.
Он не ел. «Ты мне нужен здоровым», – сказала татуировка на спине. «Ешь, ешь, ешь», – пока Пол не поел. Оно испытало его силу. Оценило, как тренер. Он говорил татуировке оставить его в покое, что ее не существует. Естественно, ходил к врачу и требовал сказать, как ее удалить. Татуировка оставалась неподвижной, так что врач решил, что Пол – просто взбудораженный пьяница, невзлюбивший собственный омерзительный рисунок. Лист ожидания очень длинный, сказал он. На косметическую операцию.
Пол пробовал доморощенные методы с наждаком, но каждый раз, когда он с криками сдавался, Тату кричал вместе с ним. Тату заставил вернуться в тату-салон, но владельца давно и след простыл.
Пол закрыл Тату, но надолго заглушки не помогали. Когда кляпы отпадали, он, оказываясь на улице, вопил, матерился и издевался. Выкрикивал нецензурную погань, ругательства и расистские оскорбления, чтобы Пола избили, – иногда успешно. «Ну, тихо, – шептал он потом. – Тихо. Просто делай, как я скажу, и это не повторится».
Он отправил Пола в магические спикизи. Находил связи, нашептывал кодовые слова, чтобы войти внутрь, заставлял вполголоса описывать клиентуру или поворачиваться так, чтобы Тату сам подглядывал через тонкую рубашку, – чтобы Тату понял, кто где, и направил Пола к знакомым.
– Борч, – говорил он, когда Пол садился спиной к столикам удивленных оперативников.
– Кен.
– Дарья.
– Госс.
– Это я. Смотрите. Это я .
Намерением Гризамента наверняка было изгнать его в передвижную кожаную тюрьму, где тот останется без сил на хозяине, который его ненавидел; измучается от бестелесности, пока слабый носитель не умрет. Но Тату послал Пола искать своих сообщников. Вернул их на свою орбиту. Посылал Пола к тайным заначкам, чтобы покупать услуги волшебников и подпольных умельцев. У Тату были лишь голос и разум – но этого хватило, чтобы снова вырастить империю.
Среди первых задач, что он выполнил на теле Пола, было выследить и казнить запершего его татуировщика. Пол этого не видел – он, конечно, стоял спиной к кровавой бане, – но слышал. Это не было быстро и тихо. Пола трясло, когда кровь забрызгала его ноги, пока его держал первый из последователей, которого Тату переделал в своего кулачного бойца.
Тату хотел игнорировать Пола. Разрешал есть что хочет, читать, смотреть DVD в наушниках, пока Тату занимался бизнесом. Полу дозволялись выходные вечера, походы в кинотеатр, секс. Но после первой попытки побега отношения ужесточились. После второй Тату предупредил, что еще одна закончится ампутацией ног, причем анестезия – под вопросом.
Тату планировал месть. Но на кастинге убийц он слышал сплетни: Гризамент и так умирает.

– Зачем Тату кракен? – спросил Фитч. Пол уставился на бутилированного бога.
– Он сам не знает, – ответил Пол. – Он просто увидел, что кракен кому-то нужен. Так что захотел получить его первым. – Пол пожал плечами: – Вот и все. Вот и весь его план. «Не доставайся ты никому». Может, он бы его вовсе сжег… – Пол не ответил на взгляды, которые этим вызвал. – Я знаю, кто вы, – сказал он Билли и Дейну. – Я слышал все, что он говорил.
– Слушай, – сказал Билли Фитчу. – Мы здесь. Мы получили кракена. Мы его защищаем. Мы не дадим его сжечь, а все начнется с этого. Теперь мы взяли одного из крупных игроков. Весь этот… пожар теперь должен быть менее вероятным, да? – Лондонманты панически охотились на будущее. Фитч вспарывал тротуары на каждой торопливой остановке; торопливые амбуломантские прогулки, чтобы увидеть, к чему подталкивали извивы города; элуромантия с легконогими кошками; чтение по пыли и случайным лондонским предметам. – Это же должно было помочь, да?
– Нет, – сказал Фитч. Открыл и закрыл рот, попытался опять. – Оно надвигается быстро, как никогда. Скоро. Не знаю почему, но мы ничего не добились.
Ни искупления, ни ремиссии, не реверсии. Грядет все то же.

64

Коул работал допоздна. Беспорядок после драки убрали. Он качал головой и просеивал оставшиеся на столе бумаги, составляя опись того, что осталось, и вычисляя на этой основе, что похищено. Он проигнорировал стук, но дверь открылась. Заглянул человек.
– Тук-тук? – сказал он. – Профессор Коул?
– Кто вы?
Человек закрыл за собой дверь.
– Меня зовут Варди, профессор. Профессор Варди, кстати говоря. – Он улыбнулся, не очень удачно. – Я работаю с полицией.
Коул потер глаза.
– Слушайте, мистер, профессор, доктор, неважно – Варди. Я уже… – Он посмотрел сквозь пальцы и замолк. – Полиция? Ко мне два раза приходили из полиции, и я уже все рассказал. Это был дурацкий розыгрыш, он уже кончился. С какой такой полицией вы работаете?
– Вы спрашиваете, вхожу ли я в традиционный отдел преступности и пришел для галочки или же я в как там нас называют мои коллеги? Особом отряде? и хочу узнать о ваших менее традиционных интересах. Они поверили? Обычные? Что это просто «розыгрыш»? Когда два человека, староватые для студентов, вламываются и избивают вас?
– Они поверили тому, что я рассказал, – ответил Коул.
– Не сомневаюсь. У них хватает причин не вмешиваться. При том, что происходит вокруг. Небо, город… Ну, вы сами все чувствуете.
Коул пожал плечами:
– Невелика разница.
– Как странно вы говорите.
– Слушайте… – начал Коул.
– Профессор Коул, потерпите. Я знаю, что вы были в команде Гризамента.
– Если я выполнял для него кое-какую работу, это еще не…
– Я вас умоляю. Каждый фишечник Лондона выполнял для него кое-какую работу. Но именно вы стояли за теми зрелищными проводами. Похоронами. Великим пожаром. Кремацией . – Коул следил за Варди. – Вы должны понимать, что говорите не с идиотом. И все равно слухи уже расходятся. Слышали о потасовке вчера ночью? Все говорят, что там был Гризамент. Не только я знаю, что он не умирал.
– Я клянусь, – сказал Коул, – я не поддерживаю с ним связь. Я не знаю, чем он занимается, и, что бы он ни задумал, я не имею к этому никакого  отношения.
– Профессор Коул, вы, вероятно, один из немногих людей, кто знает, что в последнее время многое сгорает и исчезает, и даже имеете возможность объяснить, почему именно.
– Это за пределами моего понимания! Принцип тот же, что и в некоторых моих пробах, но мне подобное не по плечу…
– О, это мне известно.
– Известно?
– Такая у меня работа – вполне себе представлять, что вы можете, а что нет. Так что я знаю, что вы не могли ничего выжечь из времени. Но знаю я и то, что вы имеете к этому некое отношение. Вы доставляли сведения и заряды, верно? Согласно требованиям?
– Я…
– И нет, я не думаю, что вы состоите в заговоре с Гризаментом. И я знаю, почему вы это делаете. Семья. Профессор, я знаю, что ваша дочь исчезла. – Коул спал с лица. Страдания, облегчения, страдания.
– О боже …
– Я знаю, что вашей жены больше нет с нами, – сказал Варди. – Судя по тому, что я узнал – она учится в школе англиканской церкви, верно? Ваша дочь, вероятно, больше пошла в вас, чем в мать. Но она полукровка и обладает некоторыми способностями. В совокупности с тем, чем помогали похитителям вы, и в нужных руках…
– Вы думаете, ее используют?  Думаете, ее заставляют это делать?
– Возможно. Но если так…Что ж. Мы тоже умеем использовать. Мы можем использовать вас , чтобы узнать, кто этим занимается. Я прошу вас работать со мной. Верить мне.

Он сейчас небось как сыр в масле катается, Гризамент-то, думал Билли. Его худший враг нейтрализован, в плену. Без своего Свенгали солдаты вроде кулачных бойцов Тату, пытаясь понять, что делать, деморализованно доверятся шаткой сети сообщников и не всегда надежных лейтенантов. Среди них самыми важными были Сабби и Госс, и на их счет можно записать многое – в том числе недавнее возвращение оттуда, где они пропадали, – но только не лидерские навыки.
– Госс и Сабби за чем-то уходили, – сказал Пол Дейну, Билли и доверенным лондонмантам. – Они что-то искали. Больше я не знаю.
Бэрон и его команда наверняка сейчас пользуются высоким спросом, думал Билли, пока местные силы мучаются со вспышками насилия, кошмарящими их обычный порядок вещей. В эти последние дни сообщают не о зарезанных дилерах запрещенных наркотиков и разбитых витринах, а о новых личностях, погибших странной смертью, с кровью, которая течет не как обычная кровь. О терроризированных пушерах пыли со строек. Тату пропал, мертвый Гризамент вернулся, баланс сил в заднице, а боро Лондона стали Пелопоннесом – под завершение мира разразилась великая многосторонняя война.
– Мне нужно… – начал Билли, но что, что ему нужно? Они с Дейном переглянулись.
Фрилансеры свирепствовали. Распоясавшиеся бандиты с неумелыми фишками; разумы, рожденные в резервуарах, сбежавшие от экспериментов; правые руки во всевозможных мелких группировках, решившие, что «момент настал» – их время пришло. Город был полон наемников, претворяющих откладывавшиеся вендетты, а забастовка провалилась и фамильяры возвращались к работе, один за сломленным другим, – на ужасных, карательных условиях.
«Ничего, – думали некоторые – те, кто в самых кабальных условиях. – Всего несколько дней – и от нас всех ничего не останется».

65

Абсолютно ни хрена – вот что они получили за все старания, думала Коллингсвуд. Абсолютный нуль без палочки. Очевидно, произошло что-то  крупное. Не то чтобы она уже знала что: она появлялась на месте какого-нибудь трындеца, чувствовала в воздухе знакомых людей, чувствовала тех самых Билли и Дейна, которых они надеялись поймать, чувствовала неприятное разложение в атмосфере фишек, которые она разбросала, – как слизняки под солью. Какой-то сдвиг случился. Что-то покачнулось и перевесило, но стало раздражающе и до смешного сложно понять что. А от Бэрона и Варди помощи не дождешься.
«Ну все, блин». Коллингсвуд мутила все, что могла. Обзванивала и напоминала о старых долгах, слала энергичного Бодрячка на побегушках разнюхивать, психовала из-за спешки, из-за того, что неумолимо водворялось. Возглавила – хотя и старательно избегала мыслей об этом – расследование. Казалось, что фигуранты, о которых она уже не ожидала слышать, которых она никогда не видела лично, но которые были хорошо известны в кругах специальной полиции, вернулись, или вернулись снова, или не мертвы, или приближают конец света, или идут по твою жопу.
В этот раз ненадолго пришла ее очередь игнорировать звонки Бэрона. Работала она из дома, из кафе на лей-линиях, с ноутбука. Пересечения с контактами. «Что слышал? Вот только не надо этого вашего «никто ничего не знает», – не бывает такого, о чем никто ничего не знает».
Потому что один всплывавший в историях мотив – одна связь, благодаря которой она еще не разуверилась в своих способностях в эти закругляющиеся времена, – касался оружейных фермеров. Кого она официально повысила из разряда слухов. Что, вообще-то, сделала – напоминала Коллингсвуд себе позже, шаря в поисках хоть какого-нибудь повода для гордости в эти паршивые времена, – еще до того , как ее достигли все собранные подсказки, накопили критическую массу до уровня интуиции, и она вдруг поняла не только то, что оружейные фермеры готовились к атаке, но и где.
Твою мать. Что? Почему?  Эти вопросы подождут. И все-таки Коллингсвуд не могла не думать: «Если нацелились на них – то, значит, они его  и украли». А это значило, что ОПФС понимает в жизни еще меньше, чем им казалось.
– Босс. Босс . Заткнись и слушай.
– Где ты, Коллингсвуд? Где ты была? Нужно обсудить…
– Босс, заткнись. Надо встретиться.
Она качала головой. Ее потрясла внезапная четкость этого перехваченного намерения. Она знала, что хороша, но чтобы она да вдруг получила такое знание? «Просто они бросили скрываться, им уже плевать».
– Где встретиться? Почему?
– Потому что готовится охренеть какая атака, так что тащи подмогу. Тащи артиллерию.

Могло ли внимания оккультного Лондона избежать то, что в ночь, когда маломасштабный конкурс апокалипсисов готовился расколоть клином весь город, Фитч и его штат лондонмантов отсутствовали в окрестностях Лондонского камня? Могло ли это пройти незамеченным?
– Наши дни уже сочтены, – сказала Сайра. Все это ненадолго. Те среди штата лондонмантов, кто мог, одержимо просчитывали будущие – или, напоминали они себе, возможные будущие – в безопасном трейлере. Их работа стала простой и минимальной: держать кракена подальше от неприятностей до, во время и после надвигающегося последнего дня. Не дать этому дню стать этим днем. Это все, что они могли поделать. Новый священный долг.
«Раньше был еще один». «Еще два». Лондонманты с помощью мучительных толкований снов и памяти толковали историю города и ожоговые пузырьки в стекле его хронологии, коллекционировали этих новых странных провозвестников, этих архитектурных жертв темпоральных поджогов. «Помнишь старый гараж у газового завода? Такой реально крутой, в стиле деко?» – «Нет». – «Ну, о том и речь, его там больше никогда и не было. Но смотри», – сохранившаяся открытка со зданием, закопченная и нестабильная, стойко держалась в бытии, чтобы не пропасть в обгорелой хронологии.
Вати уходил на часы, потом на день. Не отвечал на шепот, когда из транспорта поднимали фигурки. Не отступление ли, не капитуляцию ли он согласовывал?
Пола держали в комфорте. С едой проблем не было. Короткая остановка – и Сайра запускала руки в кладку уличного угла, мяла, как глину, и кирпичи превращались из крепления строительных лесов в связку ключей и, наконец, в пакет с едой навынос.
Дважды они снимали скотч со рта Тату в беспочвенной надежде, что он скажет что-нибудь разоблачительное, полезное или познавательное. Теперь, в присутствии этого зловещего игрока, все должно встать на свои места, но не вставало. Тату хранил молчание. Это было дико на него не похоже. Но если бы не мина на чернильных чертах, можно было бы подумать, что он расколдовался.
– У него все еще остались войска, – сказал Пол. Отчаянные арьергардные бои. Долбакам в полуатаке-полуобороне против традиционных врагов пришлось самостоятельно проявлять инициативу – то самое, чего они так стремились избежать. Люди, не подумав, разглашали свои секреты, долбаки за них сражались, где-то выигрывали, но везде умирали, несли потери, их кожаные доспехи рвались, их шлемы бились, вдруг становились видимы их карликовые ручки на месте члена с яйцами – мясное эхо головных рук. – Может, Госс и Сабби вернулись.
Фитч закричал. Грузовик тряхнуло. Не в ответ на крик – лондонмант за рулем не мог его слышать, – но потому, что что-то ударило в один и тот же миг как по водителю, так и по Фитчу. Фитч закричал.
– Надо вернуться, – повторял он снова и снова. Все вскочили. Поднялся даже Пол, готовый к чему бы то ни было. – Назад, назад, назад, к сердцу, – говорил Фитч. – Я слышал… – в звоне антенн, в плаче города. – За ним кто-то идет.

Пришлось увести грузовик с безопасного круга на улицы, куда тот едва влезал, – такие узкие, что Билли догадывался, что водитель фишковал их от аварии. Всюду было насилие – оккультное и повседневное. Полиция, «Скорые» и бесцельно блуждающие пожарные – здания вспыхивали, и вызовы выгорали из памяти, так что на полпути ни один пожарный не мог вспомнить, куда они направлялись. Грузовик подобрался как можно ближе к полуразрушенному спортивному магазину, где был дом Лондонского камня. Они услышали новые сирены и услышали выстрелы.
На улицах еще виднелись прохожие, но слишком мало для вечернего времени. Те, что были, двигались как те, кем они были, – люди на военном положении. Вокруг здания – полицейская лента. Им замахали полицейские офицеры, прижигавшие местность.
– Нам не пройти, – сказал Билли. Но он же был с лондонмантами . Как будто переулки, куда они ныряли, откажут им – как будто переулки не переключатся и не выгнутся послушно для Фитча, Сайры и сотоварищей, уже не скрывавшихся и не заботившихся о том, что их заметит город. Так что лондонманты побежали с Дейном и Билли, как драпающие школьники, через какой-то заложенный кирпичами тупик, который перекинул их с архитектурной отрывистостью в коридор внутри того уродливого места, рядом с сердцем Лондона, где – все еще – шла битва.
Полиция не входила в зону свободного огня. Из логова лондонмантов в конце коридора витрин показались две фигуры в темном. Они были вооружены пистолетами и пятились, стреляя на ходу. Дейн вышиб дверь в пустой магазин сбоку, и Билли вытащил Сайру и остальных из области поражения. Фитч грузно осел и захрипел.
– Отвали, – сказала Сайра. Она насилу выделывала из лондонской пластичности что-то смертоносное, вжимая пальцы в то, что было куском стены, но становилось другой частью Лондона – пистолетом. Она тряслась, отважная и перепуганная. Раздались выстрелы, и два лондонманта, что еще оставались в коридоре, отлетели назад.
Эти люди были в темных костюмах, шляпах, длиннополых плащах – прикид убийц. Билли выстрелил и промахнулся, и разряд фазера был трескучим и неубедительным. Слабел. Выстрел из пистолета Дейна задел одного, но не убил, а обозлил.
Из дверей магазина позади стрелков вышли дребезжащие фигуры. Композитные твари, сделанные из города. Бумага, кирпич, черепица, деготь, дорожные знаки и запах. Один двигался почти по-членистоножьи, другой – по-птичьи, но ни один не был прям как  что-нибудь. Ноги – из трубок строительных лесов или балок, руки – из деревянных щепок; у одного – спинной плавник из битого стекла в цементе, кусок забора. Билли вскрикнул при виде урбанистических ублюдков. Один схватил пальцами осенних стоков ближайшего нападавшего и укусил ровно так, как кусает крыша. Тот закричал, но оно высосало его, и он брыкался, пока не опустошился. Его коллега сбежал. Куда-то.
Оба застреленных лондонманта были мертвы. Сайра сжала зубы. К ней двинулись хищные части города. «Быстрей!», – завопил Билли, но она щелкнула им пальцами, как псам.
– Все в порядке, – сказала она. – Это лондонские антитела. Они меня знают.
Иммунная система издавала трели и дребезг. К Сайре присоединился еще один молодой лондонмант, и она не подняла взгляд. Когда подошли Дейн и Билли, оборонные штуковины хитроумно вздыбились, обнажили свою оружейную лондонность. Сайра цокнула, и они притихли.
Внутри спортивного магазина лежали завалы из разбитой мебели и тел. Не все лондонманты были мертвы. Но большинство с пулевыми отверстиями в голове или груди. Сайра переходила от выжившего к выжившему.
– Бен, – сказала она. – Что случилось?
– Они, – сказал он. Зубы стучали. Он таращился на промокшее от крови бедро.
К ним вошли они – люди в темных костюмах. Расстреливали любого на пути из поразительного, свирепого оружия. У оставшихся в живых требовали ответить: «Где кракен?» Они слышали полицию, но полиция, следуя протоколу невмешательства, закрыла вместе атакующих и атакованных.
– Нужно торопиться, – сказал Билли Дейну. Он ждал, терпел как мог, но пришлось поторопить и Сайру. Она уставилась на него без выражения.
Нападавшие знали секрет, который хранили Фитч, Сайра и их вероломные сотоварищи. Но те лондонманты, которых они расстреляли, не знали, были вне событий, в ядре исключенных – ничего не подозревающий камуфляж, оставленный показывать, что все так, как и должно быть. Кое-кто из них догадывался, что их держат в тумане незнания, но они не могли знать, что это за тайное знание. Они не понимали вопроса оружейных фермеров. А что может больше разозлить убийцу? Некоторые паникующие ясновидцы сумели в ответ вызвать в бытие антитела – но поздно.
– Мы пытались их уберечь, – сказала Сайра. – Поэтому ничего им не сказали.
С шорохом деревяшек и осыпавшейся штукатурки на пороге показался Фитч. Он посмотрел и просто возрыдал. Схватился за двери.
– Нужно идти, – сказал Билли. – Сайра, прости. Копы будут в любую минуту. А ублюдки, которые это сделали, знают, что кракен у нас.
Дейн положил руку Билли на рану убитой женщины. В остывающей плоти лондонмантки было тепло.
– Инкубация, – сказал Дейн. – Это же оружейные фермеры. Пули в мертвецах были яйцами. Вырастет и вылупится оружие – и, быть может, одному-двум пистолетикам хватит сил показаться наружу, позвать родителей.
– Мы не можем их забрать, – прошептал Билли.
– Мы не можем их забрать, – сказала Сайра мертвым голосом, увидев, что делает Дейн.
Последние из лондонмантов и лондонские антитела ушли с их лидером – если Фитч им еще оставался – по привлекающим внимание городским переплетам к грузовику.
– Мы лондонманты, – повторял Фитч и стонал. – Кто так мог поступить?
«Вы первые нарушили нейтралитет», – не произнес вслух Билли.
– Это новые правила, – сказал Дейн. – Можно все. Охренеть. Им было плевать, что их увидят.
Будто они даже хотели, чтобы их видели. Так работает террор. Все уставились на Пола.
– Не они, – сказал он. Дернул головой на свою спину. – Нацисты, кулаки и Боба-Фетты, но не оружейные фермеры.
Капала кровь. Выжившие лондонманты уставились на кракена в аквариуме. «Но почему?.. – говорили они. – Что он делает здесь?  Что происходит?» Фитч не отвечал. Сайра отвернулась. Пол оглядывал всех. Билли чувствовал себя так, будто кракен отсутствующими глазами уставился на него.

66

– Мардж нет дома, и она не отвечает на сообщения. И я не знаю, что она делала на матче апокалипсисов. Так что ты от нас хочешь? – Коллингсвуд пошатывало от волны злобы, которую она однажды прозвала Пандой. В эти черные дни прозвище уже не подходило. – Что-то у нас малость сплошные проколы, а, босс? Что теперь?
В такую ночь, когда шло столько мелких войнушек, они могли надеяться разве что на сдерживание. Могли только вмешиваться по возможности, встать на пути какой-нибудь резни, залатать какие-нибудь последствия. Безумие – от чего, от каких-то мучений кракена, что ли? – как будто заразило все. Город рубил себя на части.
Так что Коллингсвуд спрашивала не ради указаний: при входе в руины обиталища Лондонского камня налицо были признаки убийства, хотя все, что могла полиция, – это зарегистрировать их и идти дальше, – а ради того, чтобы подчеркнуть, что ответа у Бэрона нет. Он стоял на пороге, заглядывал и качал головой со сдержанной кротостью, к которой Коллингсвуд уже привыкла за годы работы. В помещении констебли обмахивали вещи и делали вид, что ищут отпечатки – все более нелепые традиционные протоколы. Они поглядывали на Бэрона – не скажет ли он, что делать.
– Черт возьми, – сказал он и поднял брови. – Это уже слишком.
«Ну нет, – подумала она. Скрестила руки и подождала, пока он скажет что-нибудь еще. – Больше этот номер не пройдет». Она так привыкла принимать его небрежность, его реплики в сторону, его терпеливое ожидание чужих предложений, словно на педагогический манер, признаками того, что его ничто не может удивить, симптомами абсолютного контроля полицейского офицера, что теперь не только с удивлением, но и с яростью осознала: да он просто без понятия, что делать.
«Когда ты в последний раз доходил до чего-нибудь своей башкой? – думала она. – Когда четко говорил нам, что делать?» Стыдом она вынудила его встретиться с ней глазами, и в их глубинах она видела – словно далекий маяк – страх.
– колливуд?  – Она смахнула голосок, как раздражающий волос. Не нужно, чтобы Бэрон знал, что с ней Бодрячок – ее поросячий дух-дружок.
– Итак, – сказал он наконец. Если не знать его долго, то можно было и повестись. Можно было подумать, что он спокоен. – От Варди так и нет вестей?
– Ты уже спрашивал. Я отвечала. Нет.
Варди ушел побеседовать с Коулом, говорил он, проверить его. С тех пор о нем не слышали. Не могли отследить ни его, ни Коула. Бэрон кивнул. Отвел взгляд и снова вернул.
– Это была его чертова идея – подстроить конец света; это он что-то там намутил и сменил даты, – сказал Бэрон.
– Ты уж меня извини, на хер, но думаешь, это он, что ли, целый день сидел с башкой в гребаном астрале и уговаривал созвездия пердеть побыстрее? – спросила она. – Хрена с два это был он – он захомутал меня.
– Ну ладно, что ж. Я думал, идея в том, чтобы всех выкурить, и это определенно сработало.
– Кажется, я никогда на все сто не понимала, в чем чертова идея, босс.
– Возможно, он будет так добр и присоединится к нам, – сказал Бэрон.
– Я пошла, – сказала Коллингсвуд.
– Что-что?
– Херомантам уже не поможешь. Я пошла . Пошла на улицы . – Она показала в каком угодно направлении. До них доносилась сумятица ночи. – Я тут подумала. Я знаю, что у меня получается, и знаю, на что способна. Данные об этом налете? Не мой уровень. Сюда меня заманили рановато. Я должна  была об этом услышать. Гребаный утиный манок, – она фыркнула губами. – Я коп, – добавила она. – И я пойду коповать. Ты, – показав три раза, она прикомандировала себе трех офицеров. Все немедленно повиновались. Бэрон раскрыл рот, будто собирался ее отозвать, но замялся.
– Пожалуй, я с тобой, – сказал он.
– Нет уж, – ответила она. Вышла со своей маленькой бригадой.
Прохрустела по разбитому входу на ночную улицу.
– Куда, начальник? – спросил один офицер.
– куда идем, колливуд ? – спросил Бодрячок.
Она пыталась собрать друзей; учитывая ее неприхотливость, Коллингсвуд могла бы с ног до головы окутаться дружественными сущностями. Но сейчас их внимание привлекалось с трудом. Пока время стремилось к тому, что будет в его конце, разумы, воли, духи, квазипризраки и животные намерения, которые она гоняла табунами в лучшие времена, стали пугливыми и слишком нервными, чтобы принести пользу. У нее был Бодрячок – с его необыкновенной поросячьей преданностью – и прореженные ряды разреженных полицейских функций, ослабших и способных только испускать слова, казавшиеся ее третьему уху настолько растянутыми, что не отличались от подражаний сиренам, непрестанно шептали то ли «вижу-винчу», то ли «виу-виу». Только она, три человека, непоседливый свин и полицейские стремления.
– Бодрячок, – сказала она. Офицеры посмотрели на нее, но на недавнем наряде в ОПФС они уже научились не задавать вопросы типа «С кем вы разговариваете?» или «Что это за хрень?». – Бодрячок, пробегись-ка, скажи, где драки. Посмотрим, что можно сделать.
– лан, колливуд, пятьмин… 
Коллингсвуд подумала о Варди, и в голове возник переплетенный узел из озлобленности и озабоченности. «Уж лучше будь живым, – подумала она. – И если ты живой, то я, сука, во гневе. Где тебя носит? Мне же надо знать, что творится».
Хотя надо ли? Да не особо. Что бы такого прямо изменилось.
До этого она несколько часов просидела за просмотром записей охранных камер. Как рентгенологи, ОПФС знали, куда смотреть, как читать тени, какие фильтры включить и какие штуки станут от этого явными. Что – артефакт на электронном изображении, а что – ведьма, разрушающая мир.
Приходили слухи и морозные видеозаписи с двумя фигурами, не пытавшимися скрываться. Госс и Сабби. Госса вообще не тревожили  любые средства против него – хоть бы хны от урона, убивал походя. «Где мой босс? – спрашивал он тех, кого калечил, сообщали потом немногие неубитые. – Я досчитал у стенки до ста, и уже пора пить чай, а он еще где-то в саду – тетушка ведь сердится», – и т. д. После странного и блаженного отсутствия он нагрянул со своим немым мальчишкой везде и сразу.
Думали ли менее профессиональные коллеги Коллингсвуд, что это просто бесконечные день и ночь беспричинных погромов, свирепых грабежей и опасной езды? Возможно, время от времени они позволяли себе думать в категориях бандитских разборок , пеняли на ярди, косоваров или еще кого, даже несмотря на рапорты о, как она понимала, беженцах из мастерской Тату – женщинах и мужчинах, голых и видоизмененных, с лампочками, диодами, динамиками и экранами осциллоскопов в телах, – наводивших ужас на обывателей, которые не могут долго убеждать сами себя, что видели арт-ивент.
Коллингсвуд прислонилась к стене и курила, пока ее компаньон носился по городу, выискивая неприятности, как свинья – трюфели, чтобы она могла хоть чем-нибудь помочь Лондону. Лучше, чем ничего, думала она. «Правда?» – спрашивала она себя тут же и «Да, правда», – говорила себе же в ответ.

Мир снова вздрогнул. Покачнулся – в смысле, как в драке , а не в танце . Мардж это чувствовала. Она не ходила домой с самых отвращенных армагеддонов. Есть места, где можно переночевать, если не привередничать. Она не знала, остался ли у нее еще дом, а если и да, она полагала, что больше там не безопасно, что умирающий город снова обратил на нее внимание.
«You say it best, hmm-hmm it best». Boyzone – не главный любимчик дьявола в ее «Айподе», но он мычал свою версию довольно бодро. Этот трек уберег ее в краткий миг, когда она почувствовала, что ее заметило голодное млекопитающее сознание одного из богов.
Она была в нуворишском уголке Баттерси, где бары работали допоздна и гордо щеголяли отредактированными постерами Би-муви в витринах, и чувствовала в асфальте и ногах «бам-бам» танцевальных басов из-за дверей. В окнах офисов горел свет, люди заработались – как будто через месяц будут работать и дальше, а мир продолжит вращаться. Перед ресторанами фаст-фуда и кафе гоняли балду банды, как будто еще не за полночь, а их территории не примыкают к переулкам-проводникам в другой город – который Мардж слышала за дилетантской сверхъестественной пародией на Ронана Китинга.
Маленькие улицы светились, как и большие, но таились. Ландшафт вырождающихся фишек, насилия и эсхатологического ужаса. Мардж готова была поклясться, что слышала выстрелы в метрах, всего в метрах оттуда, где пили смеющиеся хипстеры.
Для нее страх уже остался позади, правда. Ее просто несло, она просто шла. Пыталась оседлать ночь, которая казалась последней.

67

Некоторые больницы считались дружественными – там не задавали вопросов насчет странных ранений и болезней. Там имелись тихие крылья, где вылечат от лукунду, от мозаичной заразы, где никто не удивится, если пациент в судороге выбьется из фазы мира. Тяжелораненых лондонмантов госпитализировали, нашептывая предупреждения, что внутри них могут вылупиться пули.
Дейна привязали к крыше грузовика, как какого Одиссея. Его освещал и затемнял маршрут грузовика. Дейн размахивал над собой Кирком, вслух призывая Вати. Он сделал игрушку антенной. Прошло еще немало времени, прежде чем Вати ее нашел.
– О боже, Дейн, – внезапно сказала фигурка.
– Вати, где ты пропадал?  – Дейн забарабанил в люк. Билли выглянул. Моргнул от ветра. Город вокруг бежал, запинаясь, к инфаркту, словно ожирелый. Статуэтка закашлялась, будто ей что-то попало в несуществующее горло, будто ей помяли несуществующие легкие. – Слышал про лондонмантов?
– Ох, блин, – сказал Вати. – Я был… О боже! Нас разогнали, Дейн. Привели скэбов. Госс и Сабби вернулись.
– Они против вас? – спросил Билли. – Даже без Тату?
– Большинство ребят Тату наверняка в жопе, – сказал Дейн. – Но если Госс и Сабби еще в деле…
– На Гриза работают оружейные фермеры.
– Это правда , – сказал Дейн. – Это действительно он развязал войну. Гризамент … Но почему  лондонманты?
– Погоди , – сказал Вати. – Погоди. – Снова кашель. – Я не могу перемещаться, как раньше. Вот почему я искал вас так долго.
– Передохни, – сказал Дейн.
– Нет , слушай, – сказал Вати. – О боже, Дейн, тебе никто не сказал, да? Напали не только на забастовку и Лондонский камень. Нейтралитета больше нет .
– В смысле?
– Напали не только на лондонмантов. Но и на твоих.
– Что? – спросил Дейн.
– Что? – спросил Билли. «Яркая атака на товарищей Фитча, словно ее и должны были увидеть». – Кто? Госс и Сабби? Кого они…
– Нет. Оружейные фермеры. На кракенистов. Они атаковали твою церковь.

Дейн угнал машину. Он не брал с собой никого, кроме Билли.
– У них даже никого не было в деле , – повторял Дейн и колотил по приборной доске. – Они не высовывались. Как их могли?.. Зачем?
– Я не знаю.
– Я же был единственным, и я не…
– Я не знаю.
Перед общественной церковью собралась небольшая толпа. Цокали языками из-за дыма из окон, разбитого стекла, покрывавших теперь стены неприличных граффити.
«Хулиганы». «Караул». Дейн растолкал их и вошел. Зал разнесли. Все выглядело точно так, как если бы преступниками была буйная банда болванов. Дейн вошел в подсобку и раскрыл люк. Билли слышал, как он дышит. В коридорах внизу была кровь.
Там, в погребенном комплексе, их встретили разрушения настоящей атаки. Совсем не похожие на дурацкую ширму наверху.
В холлах лежали тела. Изборожденные выстрелами и орошенные кровью – грядки для пуль-саженцев. Встречались и те, кого с виду убили по-другому – дубинами, удушением, водой и магией. Билли шел через бойню, как в замедленной съемке. Изуродованные тела бывших единоверцев Дейна разбросало, как мусор.
Дейн останавливался прощупать пульс, но не торопился. Ситуация была ясна. Не слышалось ничего, кроме их шагов.
Столы обыскали. На полу вместе с грязью кое-где были растоптанные самолетики-оригами – как тот, что сообщил Дейну о внимании Гризамента. Билли подобрал два-три самых чистых. На каждом сложенном бумажном дротике нашлись следы или клякса рисунка серыми чернилами – случайное слово, символ, два выведенных глаза.
– Гризамент, – сказал он. – Это он. Он их послал. – Дейн посмотрел в ответ безо всяких эмоций.
В церкви рядом с алтарем лежало напичканное пулями тело тевтекса. Дейн не издал ни звука. Тевтекс лежал за алтарем, тянулся к алтарю правой рукой. Дейн нежно обнял мертвеца. Билли оставил его одного.
Словно начерченные на полу стрелы, в сумбурном направлении библиотеки указывало еще больше упавших самолетиков. Билли последовал по ним. Толкнув дверь библиотеки, он встал на вершине штольни шкафов и уставился.
Вернулся туда, где скорбел Дейн. Ждал, сколько мог.
– Дейн, – сказал он. – Ты должен это видеть.
Книги пропали. Все до единой.

– Наверняка за этим они и пришли, – сказал Дейн. Они уставились в пустую бессловесную яму. – Он искал библиотеку.
– Он… Гризамент наверняка изучает кракена, – сказал Билли. Дейн кивнул:
– Наверняка поэтому… Помнишь, когда он предлагал нам присоединиться? Вот поэтому. Из-за того, что знаю я. И ты. Знаешь ты сам об этом или нет.
– Он забрал все – столетия раскольнического цефалоподского гнозиса.
– Гризамент, – прошептал Дейн.
– Это он, – сказал Билли. – Что бы это ни было – это его план. Это ему нужен кракен – и ему нужно знать о нем всё.
– Но кракена у него нет , – сказал Дейн. – И что он будет делать?
Билли спустился по лестнице. На его очках от чего-то была кровь. Он покачал головой:
– Он не прочитает даже доли  всего. Это займет века.
– Я не знаю, где он. – Дейн сложил и поднял кулаки, но в итоге смог только опять опустить. – В последний раз я его видел… – Дейн не улыбнулся. – Сразу перед похоронами.
– А почему мы его не видим? – спросил Билли. – Только Берн.
– Он прячется.
– Да, но даже когда… например, когда они сражались с Тату. Тату там был. Вроде бы в такую ночь Гризамент должен бы явиться лично. Мы же знаем, что он отчаянно хочет наложить руки на кракена.
– Не знаю, – сказал Дейн. Провел рукой по полке. Билли читал странные слова и изучал случайные фигуры на подобранных бумажных самолетиках. Дейн спустился, собирая пыль кончиками пальцев. Повернулся и посмотрел на Билли, который неподвижно стоял и таращился на самолетики.
– Помнишь, что ты говорил про смерть Гризамента? – спросил Билли. – Про его кремацию?
– Нет.
– Просто… – Билли таращился на чернильное пятно. Повернул и продолжал таращиться. – Эти чернила, – сказал он. – Серее, чем можно подумать, – сказал он. – Это… – он посмотрел в глаза Дейну.
– Кремацию провел Коул, – наконец ответил Дейн. Поднялся по лестнице.
– Да, – теперь Билли таращился на него. – Помнишь, каким огнем он занимается? – Они уставились на бумагу. Она шуршала, как на сквозняке. Сквозняка не было.
– О кракен, – прошептал Дейн, а Билли сказал:
– О Иисусе.

Когда Гризамент обнаружил, что умирает, это наверняка его оскорбило. Нет никаких техник, чтобы одолеть свою собственную вредоносную кровь. Его не интересовал наследник: алкал он не династии, а власти.
История пестрит женщинами и мужчинами, которые силой воли пробили обратно в мир призрачных себя, чтобы продолжать дела; которые вклинивали свои разумы в новых носителей одного за другим; которые отказывались умереть из простого упрямства. Но то не было фишками Гризамента. Берн была хороша, ее знания – незаменимы, ее преданность проекту – безоглядно личная, но она не могла отмотать саму смерть. Только приукрасить, некоторыми способами.
– Господи, он наверняка… принял меры, – сказал Билли.
Он спланировал похороны, рацею, приглашения, манкирования, но это – сама смерть – всегда оставалось планом Б. Как бы, спрашивал он своих специалистов, нам пережить эту неприятность?
Не тогда ли его осенило, когда он определился со зрелищем кремации? Возможно, он прописывал порядок церемонии. Возможно, набрасывал инструкции для Берн, когда уставился на ручку в руке, бумагу, черные чернила.
– Он общался с пиро, – сказал Билли. – И некро. Что, если Берн, когда мы с ней виделись, говорила с ним не на расстоянии? Помнишь, как она писала? – Он развернул глазки на бумаге. – Почему здесь везде самолетики? Помнишь, как он вообще нас нашел? Почему эти чернила серые? 
Гризамента сожгли заживо  – в темпоральном и фишечно-психическом варианте огня памяти, в этом ублюдке эрудиции – эрудиции пиро, эрудиции Берн, ее догадок смертиста. Но Гризамент не умер до конца. Он вообще не умирал. В этом и была задумка.
Когда прошло несколько часов, когда ушли скорбящие – его собрали. Он был прахом. Но так и не умер до конца. Он спасся от болезни – у него не осталось вен для яда, органов для отравления. Его, угольно-черного в урне, наверняка забрала Берн (и ее имя вдруг стало каламбуром), растолкла в крошево последние черные осколки костей и антрацит. Смешала с приготовленным основанием: жвачка, спирт, вода и щедрая фишка.
Потом наверняка окунула в него ручку, закрыла глаза, провела кончиком стержня по бумаге. Чтобы увидеть, как тонкая линия зазубрится в урывчатую каллиграфию, как субстанция осваивается, и у Берн перехватило дыхание в преданности и восторге, пока чернила писали сами собой: «и снова здравствуй».

– Почему он все это сделал? – спросил Дейн. Он уставился на бумагу. Она уставилась в ответ. – Почему он хочет, чтобы мир сгорел? Потому что сам сгорел? Месть всем?
– Не знаю. – Билли собирал самолетики. Поднял один. На нем было написано «Тополь». На другом – «Узы». Еще один гласил: «Телефон». Супертонким почерком. Во все слова внедрялись два накарябанных глаза. Это были остатки чести, ностальгия по идеализированным легендарным временам.
Неужели это всегда было ложью? Всегда ли, думал Билли, этот нарушитель нейтралитета и убийца был так жесток? Или что-то случилось, чтобы он сотворил такое? Неохватность этого убийства.
Дейн ходил из комнаты в разрушенную комнату и собирал культуру кракенистов по кусочкам – вещички, оружие тут и там. Наверняка какие-нибудь прихожане-кракенисты отсутствовали – по делам, жили своей жизнью, – и скоро узнают, что случилось с их религией. Как и последние лондонманты, теперь они стали народом-изгнанником. Их Папу казнили пред алтарем. Но в этой норе в этот момент, просеивая мусор мертвецов, Дейн был последним человеком на земле.
Откуда исходил свет? Некоторые лампочки уцелели, но серое свечение в коридорах казалось ярче, чем все их слабые сепийные старания. Кровь повсюду казалась черной. Билли слышал, что кровь кажется черной в свете луны. Он встретился глазами с одним из самолетиков. Тот взглянул на него. Бумага снова встрепенулась без ветра.
– Порывается улететь, – сказал Билли. – Почему они… он… почему он пришел сюда сам, а не просто отдал приказ? Он наблюдает. Видишь, какой тонкий почерк? Помнишь, как осторожно писала Берн на бумаге? Как меняла ручки? Чтобы снова соскрести чернила. Его наверняка не так уж много.
– Зачем он это сделал?  – закричал Дейн. Билли все еще смотрел в глаза упавшей бумаги.
– Не знаю. Это мы должны узнать. И вот вопрос: как допросить чернила?

68

Работали в грузовике. Безопасней, чем в месте, что внезапно стало склепом. У Билли были все самолетики, какие он нашел, с оторванной кровью и грязью, чтобы остались только пятна чернил.
За ними надзирал кракен. Ему молился Дейн. Пока лондонманты роптали и поглядывали на Дейна, вдруг осиротевшего, как они, Билли промокал бумагу в дистиллированной воде, мял и выжимал. Пол наблюдал – стоя спиной, татуировкой, к стене. Билли сливал воду цвета слабого чая и выпаривал осадок. Жидкость с ним стекала не так, как должна.
– Осторожней, – сказала Сайра. Если чернила были Гризаментом, то, возможно, была им и каждая капля. Возможно, в каждой – его чувства, мысли и малая толика силы.
– Она соскребала его каждый раз, когда он прилетал обратно, и смешивала заново, – сказал Билли. Каждая отдельная пипетка возвращалась в бутилированное сознание Гризамента. Зачем бы еще понадобились все эти глаза? Чернила наверняка знают то, что знают воссоединившиеся капли. – Наверное, его приходилось экономить… – Гризамент был конечен. Каждый предписанный приказ, каждое заклинание, воплощенное им самим, в нем самом, все его послания были  им, источали и расточали его. Если расписать его всего, останется только десять тысяч маленьких Гризаментиков на клочках – порознь не более чем какие-нибудь жалкие волшебные открытки.
Когда Билли закончил, получился наперсток – больше капли, но ненамного. Он окунул в это иглу. Дейн встал, сделал религиозный знак, присоединился. Поднял взгляд. Вати на время поражения профсоюза впал в спячку в кукле, примотанной к крыше транспорта. Билли пролистал бумагу, на которой будет писать, – клочки из своей сумки, всяческую мелочь.
– Получится? – спросила Сайра.
– У Берн получается, – сказал Билли. – Посмотрим.
– Мы действительно узнаем его планы?
Билли не сводил глаз с глаз Дейна. Приложил иглу к бумаге и провел не глядя. Описал линию – только линию.
– Эй, – сказал Билли, – Гризамент. Слушай сюда.
Он провел еще линию: и третью, и эта последняя вдруг содрогнулась, как кардиограмма, и тогда были слова. Слова эти были «ПОШЕЛ ТЫ». Крошечный шершавый шрифт. Билли вновь обмакнул иглу.
– Дай я, – прошептал Дейн, и Билли отмахнулся.
– Ты не в себе, – прошептал он остатку на донышке контейнера. – Ты наверняка как в тумане. Ты где-то разбавлен, где-то загрязнен. Твой маленький мозг наверняка… маленький. – Он занес пипетку над чернилами. – Мы можем разбавить тебя еще. Что, алкоголь жжется? Есть и лимонный сок. Есть и кислота. – Билли готов был поклясться, что маленькая лужица дернулась. Пигмент, бывший Гризаментом, заволновался в чашке.
– Что ты делаешь? – спросил Билли у чернил.
– Мои люди… – сказал Дейн.
Билли окунул, нацарапал – написал: «ИДИ НА ХЕР».
– Понятно, – сказал Билли. Окунул иглу в отбеливатель, а потом в чернила. Крошечная доза: атака должна быть деликатной. Краска дрогнула, на ней осталось блеклое пятно. Билли размешал его, снова чиркнул иглой по бумаге.
– Что ты делаешь? – спросил Билли.
ИДИ НА ХЕР.
– Где остальной ты? – спросил Билли.
ИДИ НА.
Билли снова макнул иглу в отбеливатель, и чернила забурлили.
– Мы не выльем тебя в раковину. Не дадим безболезненно расплыться с крысами и говном. – Он поднял над стеклом пипетку. – Я в тебя нассу, а потом разведу отбеливателем, пока ты не растворишься. Где  остальной ты?
Он написал. Почерк скакал. «СУКИ».
– Ну ладно, – сказал Дейн. – Отбели этого гребаного убийцу.
СТОЙ, – нацарапал Билли. – ФАБРИКА ЧЕРНИЛ. ЗАКРЫТАЯ.
Билли посмотрел на Сайру. Дейн зашептался с игрушкой в руках, хотя Вати в ней не было.
– Зачем тебе книги? – Он снова макнул в отбеливатель.
УЧИЦА.
– Как он может прочитать их все? – спросил Дейн. – «Учиться»? Какая ему вообще разница? Что, во имя Господа, все это значит?
Отсчет до грядущего пожара начал план Гризамента. Запустил все. Лондонманты узнали о его задумке только благодаря суеверию Адлера – одного из немногих, кто знал, что его босс еще жив в промежуточном пепельном состоянии. Из-за задуманной кражи Гризамента они вмешались вопреки собственным клятвам, потому что не могли потерпеть пожара.
– Почему , – прошептал Билли, – ты хочешь сжечь  кракена?
НЕ ХОЧУ Я ЧЕ ПСИХ?
– Так в чем дело? – спросил Билли.
– Что он делает? – спросил Фитч. – Зачем ему вообще кракен?
УГАДАЙ.
Это написали чернила, неожиданно притянув иглу к бумаге и карябая рукой Билли. Тот снова перезарядил иглу.
МАГИЯ.
ТОК Я МОГУ БЫТЬ.
– Так, – сказал Билли после секунд молчания. – Кто-нибудь что-нибудь понял?
– Почему он это рассказывает? – спросил Дейн. – Ты его даже не отбеливаешь.
– Он изгаляется, – сказал вдруг Пол. Билли кивнул.
– Отбеливай гондона, – сказал Дейн. – Просто из принципа .
Билли опустил иглу с отбеливателем, и по чернилам прочь от кончика побежала рябь.
НЕТ НЕТ ТОК Я МБ ЕГО МАГИЕЙ. БОЛШЕ НИКТО В Л-НЕ.
– Он гикнулся, – сказала Сайра.
– Чернила, – сказал Билли.

Они уставились на него.
– Он об этом, – сказал Билли. – Вот чем не может быть никто в Лондоне. Чернилами  кракена. Все остальные могут их использовать  – но Гризамент может ими быть .
Столь магический зверь. Чужеродный бог-охотник во всем своем спрутстве. Остекленный. Знающий, как все устроено, думал Билли. Большущие глаза – такие всевидящие . Личинка мифа и науки, экспонат-магия. И какая еще сущность, обладая всеми этими характеристиками, будучи самой этой штуковиной, может все это записать? 
– Господи, – сказал Билли, – дело всегда было в тексте . Что ты имеешь в виду? – спросил он у чернил. – Как это работает?
МБ ИМИ МОГУ ИИИ БУДУ ЧИРНИЛАМИ
Эта последняя капля Гризамента была уже слишком всё, чтобы отвечать: слишком выбеленная и ограниченная. Аналогии, метафоры, убеждение – ими руководствуется Лондон, знал Билли. Он помнил, как на его глазах Варди фигачил гнозис, по желанию, и Билли расчистил свой разум и попытался ему подражать.
Итак.
Есть текст – есть новый вид памяти, гримуары и источники. С ними можно создавать традиции, упрочивать ложь. В записи история ускоряется, движется со скоростью чернил. И в течение всех утомительных древних веков, пока мы еще не были к этому готовы, пигмент хранился для нас в головоногих контейнерах – подвижные чернила, чернила, которые мы ловили, ели, а они текли по усам.
«Ах, что-что? – думал он. – Природный камуфляж?  Я вас умоляю. Архитевтис живет в афотической зоне: какой цели служат брызги темной сепии в мире без света? Чернила – по другой причине. До нас просто не доходило  – целое тысячелетие. Мы не изобрели чернила: чернила ждали нас за эпохи до письменности. В мешках глубоководного бога».
– Что можно сделать с чернилами кракена? – спросил Дейн. Спросил не с насмешкой – с перехваченным дыханием.
– Чем можно с ними быть?  – поправил Билли.
Вот вам, поистине, надпись на стене. Дневник, инструкции, согласно которым живет мир. Заповеди.
– Но он же мертв, – сказал Билли.
– Брось, вспомни Берн – Гриз уже работал с танатехниками, – сказал Дейн. – Ему нужно только разбудить тело – не полностью, а капельку. Для капельки чернил. Гризу нужно только подоить его.
Такого консервированного кракена не так сложно привести в межзону поближе к жизни. В конце концов, благодаря Билли и его коллегам тело не испорчено, не надо отгонять гниль – это всегда самое сложное испытание для некроделов. Чтобы стимулировать чернильные мешки, достаточно и пороговой жизни.
– Но зачем его сжигать? – спросила Сайра. – Зачем пожар?
– Его план только кладет этому начало, – сказал наконец Фитч. – Это все, что мы знаем.
– Может, дело в его команде? – сказал Билли. – Дочка Коула наверняка у него. Может, это уже не в его власти. Что ты делаешь с девочкой? – Последнее предложение он громко обратил к чернильному пятну. – Что ты делаешь с дочерью Коула? – Он растряс чернила, чтобы разбудить.
ЧТО?? КТО? НЕ ДЕ-ЧКА ЧЕРНИЛА
– Отбели его, – сказала Сайра. Билли выписал тревожную кривую линию, и слова были: ТЫ ТАТУ? Стрелочка. На Пола. Пол встал.
– Эй, – сказал Билли. – Зачем тебе девочка? – И снова написал мелким шрифтом:
ТА2 НЕТ ПОЙМАЛИ ТЯ ДА. ПРИВ
– Ну хватит, – сказал Билли. Еще пара бессмысленных каракулей – и снова слова, в этот раз быстро:
ЧТО С ТОЙ СДЕЛАЮТ?
– Что? Что сделают? – Билли уже писал, отвернувшись. – О чем он?
– Стой-стой! – крикнул Фитч, и Билли оторвал кончик от бумаги и посмотрел на то, что написал.
У НИХ ТЫ &amp; ТА2. НЕ НУЖН ЖИВОЙ Я ЗА-ЩУБЕГИ
– Что?..
– Стоп…
– В смысле?..
Все озвучили мысли.
«У них ты». Пол стоял. «И Тату». Дейн стоял рядом. «Ты им не нужен живой».
Билли уставился на Сайру и Фитча. «Я тебя защищу, – говорил Полу Гризамент. – Беги».
– Так, ну-ка, – сказал Фитч.
– Что? – спросил Билли.
– Стоп, – сказал Дейн. – Он пудрит тебе мозги. – Он посмотрел на Фитча. Пол двигался быстрее, чем Билли мог представить. Он выхватил из рук Билли чернильницу и бумаги, на которых писал Гризамент. Сорвал со стола ножницы. Пятился к двери грузовика.
Билли заглянул в лицо Фитча и не особенно старался помешать Полу.
– Слушайте, – сказал Фитч. – Вы видите? Он нас ссорит.
– Ну ладно, – сказал Дейн. Он стоял между Полом и лондонмантами. – Давайте успокоимся…
Билли опустил иглу и написал тем, что на ней оставалось.
– Не надо, – сказал Фитч, но Билли не обратил внимания и прочитал вслух:
– Зачем ты им живой?
Билли поймал взгляд Дейна. Между ними промелькнуло понимание, что капелька затуманенного разума Гризамента говорит дело.

Билли навел фазер на лондонмантов. Те не знали, что он пустой – или почти. Билли сомневался, что тот выстрелит.
– Так, – сказала Сайра. Она стояла в боевой позе, но поглядывала на Фитча. – Это же бред.
– Не глупите, – сказал Фитч. Он заикался. – Ни у кого в мыслях, ни у кого нет… зачем нам?..
– Вы… – прошептал Пол. – Он прав, – и придвинулся к двери.
– Стой! – крикнул Фитч, но когда его последние пригодные к бою лондонманты вышли вперед, их встретил Дейн.
– Назад, – сказал Билли, уже стоя рядом с Дейном. Защищая Пола. – Какого хрена вы задумали? – спросил он.
Грузовик доехал до знака «стоп», или красного света, или аварии, или просто приостановился, и Пол не медлил. Он открыл дверь, и сзади вильнуло свечение фар – видимо, какой-то испуганный автомобилист узрел кракена. Слишком быстро, чтобы его остановить, Пол уже был внизу, снаружи, вне досягаемости, с чернилами и бумагой в руке, захлопывал дверь.
– Вот отстой! – крикнул Дейн. Возился с дверью, но грузовик – с ничего не знающим водителем – ускорялся. Когда Дейн наконец открыл кузов, они уже отъехали и Пол пропал.
– Надо его найти, – сказал Билли. – Надо… – Вернуть его лондонмантам, Фитчу, который не стал отрицать обвинения чернил? Билли колебался. Да и Дейн что-то совсем не торопился с дверью.

69

– Вы его отпустили, – сказал Фитч. – У нас был Тату – и вы его отпустили .
– Только не начинай  мне тут, – сказал Билли. – Захлопни пасть. Пол – не Тату.
– Мы не собирались позволить его убить, Фитч, – сказал Дейн.
– Мы не собирались его убивать.
– Мы тебя видели, – ответил Билли. – Даже в глаза ему смотреть не мог. Не строй из себя невинность – мы знаем, что вы сделали с Адлером.
– Теперь любой может захватить Пола, и тогда у нас всех будут проблемы, – сказал Фитч. – В моих намерениях не было причинять ему вред, но я не собираюсь извиняться за то, что рассматривал все варианты…
– Рассматривал все варианты?  – более-менее кричал Билли.
– Что? – спросила Сайра Фитча.
– Прямо у нас в руках был один из двух королей Лондона, – ответил Фитч. Он дрожал. – Ответственный бог знает за что. Нужно было суметь овладеть ситуацией. Что мы могли?
– Поверить не могу, что это слышу, – сказала Сайра. – Мы не убийцы .
– Ох, какая драма. – Фитч пытался казаться невозмутимым.
– Ты не собирался его отпускать, – сказал Билли. – Ты не думаешь, что с него уже хватит быть чужой собственностью?
– Вопрос был открыт для обсуждения, – сказал Фитч.
– Предполагаю, – ответил Билли, – что Пол категорически возражал бы против внесения предложения, будто его заключение или смерть – самые лучшие варианты. Спорю, он бы категорически поддержал  тех, кто склоняется к чему угодно другому.
– Да вы выслушаете наконец? – сказал Фитч. – Пол знает, где мы.
– О чем ты? – спросил Билли. Обвел рукой трейлер: – Я сам не знаю, где мы, а ведь я здесь.
– Он знает, как мы перемещаемся; он видел транспорт. Если Тату снова возьмет над ним верх – и у него уже получалось , – тогда он соберет свои силы и войска, и у нас начнутся серьезные проблемы. Надо исходить из того, что наша позиция скомпрометирована.

Казалось, что темно так долго, словно после ночи сразу началась ночь, перескочив через день. Пол был не против. Ему это нравилось. Он лавировал вокруг звуков, глубоко дышал и шел на лондонскую тишину. Он был в панике, в восторге. Впервые за много лет он жил без няньки и угрозы, сам решал, куда идет.
Так куда  он шел? Он долго бежал. Он узнал, что в эту ночь бежали многие. Замечал их на перекрестках, на развязках – спасавшихся от катастроф, дышавших им в затылок.
Несмотря на годы попыток отстраниться от того, что приказывали и совершали чернила на спине (воспоминания об убийствах позади, близкие крики тех, чью смерть он не видел), Пол нахватался криминальных идей. Как иначе? Он знал, что большинство беглецов ловят потому, что они недооценили, как далеко должны уйти, и рано замедлялись, так что просто продолжал бежать.
Рука сжимала чернильницу. Он чувствовал, как жидкость кусает большой палец, когда плещется. Она была слишком слаба для чего-то еще. Он знал, что его будут искать не только лондонманты, но и старые сотрудники Тату, скучающие по боссу. Он знал, что его найдут.
Охотиться будут Госс и Сабби. Если их купишь – то купишь. Им неймется  вернуться на службу набитому дураку на его спине.
В этот раз Пола покалечат. Он знал, что его ослепят, заточат без конечностей, заставят глотать витаминозную кашу без языка, который ему тоже не дозволят.
Наконец-таки он замедлился. Он не чувствовал усталости. Осторожно огляделся.
– Что, бесишься? – прошептал он так, чтобы слышала только его кожа. – От незнания, что происходит – слепой и немой? – Наверняка чувствуешь, что я бегу.
Он услышал звон стекла. Почувствовал фишечные взрывы, которые в новостях, скорее всего, нервно представят «коктейлями Молотова». Пол перескочил через железную ограду на замусоренный угол между улицами – озелененный недосмотр, слишком маленький, чтобы считаться сквером. Съежившимся беглым зверьком вдали от глаз домов он залег в кустарниках и стал думать.
Тату не подавал голос. Наконец Пол встал. Тату не двигался. Пол поставил перед собой маленькую чернильницу. Уставился на нее так, словно попытает удачи с врагом его кожи-мучителя, словно будет сотрудничать с Гризаментом. Наблюдал, как за ним наблюдают чернила.
Прошептал им.
– Спасибо за предложение, – сказал он. – Спасибо. За… ну знаешь. Предупреждение. И обещание позаботиться. Спасибо. Ты думаешь, мне хочется, чтобы теперь мной рулил ты ?
Встал. Расстегнул ширинку и размашисто нассал в емкость, растворяя и разбрызгивая крошечную сущность пепельного короля Лондона, буквально смешав с мочой и грязью.
– Иди в жопу, – прошептал он. – Тоже иди в жопу. Иди в жопу точно так же, как он.
Когда он закончил, в бутыльке осталась только моча. Он достал бумагу, на которой рука Билли позволила Гризаменту писать себя. Любезный ветер раздвинул последнюю упрямую листву, чтобы уличный фонарь светил прямо на бумагу. Пол просмотрел все страницы. Складывал сведения о Билли из обрывков в его сумке. Лоскутный детектив. Он размышлял.
На одной странице он задержался. Сел спиной к ограде, читал и перечитывал много раз. Сложил, приложил ко лбу, думал и думал.
Наконец, снова топча улицы своими поношенными «Конверсами», нашел телефонную будку. Пробрался через дебри фирм, переводящих оплату на абонента и забирающих свою долю – даже в эту ночь, – пока не дозвонился до номера на бумаге. Голосовая почта.
– У меня листовка, которую вы распространяли, – сказал он. Прочистил горло. – Это Мардж? У меня ваша листовка. Я знаю, где Билли. Хотите встретиться? Я знаю, сегодня на улице странно, но либо сейчас, либо уже никогда. Я жду здесь. Вот номер. Позвоните, когда получите сообщение. – Он назвал номер. – Я хочу, чтобы вы меня забрали, и хочу, чтобы вы приехали немедленно. Я расскажу всё.
Наконец – хотя и нерешительно – Тату вздрогнул. Движение это – случайно или нет – совпало с ужасной дрожью истории. Ее ощутили все. Нагрев, тление и исчезновение. История обгорала.

– Почувствовали? – спросил Фитч.
Если Пол сдастся тому, что носит, и Тату перегруппируется и вернется за ними, им конец. Лондонманты были единодушны. А возможно, Пол даже пойдет на сотрудничество с Гризаментом – жалкими каплями в его руках, вернет их остальному жидкому преступнику, в таком случае им тоже не жить.
– Можете себе представить их дуэт? – спросил Билли.
Но никто не слышал его за перехлестывающимися спорами. Фитч кричал на Дейна и Билли за то, что они отпустили Пола, потом затих и только бурчал. Дейн поистине страшно бушевал в ответ, потом вдруг махнул рукой, высовывался в люк или окно и шептался с Вати, который, если и очнулся в кукле, говорил так, что остальные не слышали. Лондонманты кричали на Фитча, несмотря на его пост, из-за действий, которые, как они до сих пор не могли поверить, он допускал. Сайра молчала.
– Слишком много опасностей, – говорил Фитч. – Он нестабилен. Тату теперь снова в городе. Как только сможет, он направится к Госсу и Сабби . Вы понимаете? Тогда они придут за нами… и умрем не только мы.
Они не могли этого допустить. Они должны были уберечь кракена от огненного конца.
– Что мы перед ним обсуждали? – спросил кто-то.
– Не знаю, – сказал Фитч. – Нужно отвезти кракена в какое-нибудь безопасное место.
– Куда, например, блин? – спросил Дейн. – Все уже начинается.
– Вы не понимаете? – спросила Сайра. – Мы могли его уберечь только до тех пор, пока никто не знал, что это мы, и никто не знал, где мы. Ну, теперь это знают два самых худших человека в мире.

70

Пол и Маргиналия сели рядом. И с чего же, блин, начать? 
Она больше не рисковала отвечать на свои звонки, но сообщения проверяла и через много часов прибыла на своей дешевой машине. Пробралась ради автоответчика в свою квартиру и потом приехала за ним. Пол смотрел, как она прибывает, как медленно тормозит, словно какой-то морской экипаж на затопленных улицах. На лондонском углу, который он нашел, было тихо.
Она припарковалась в нескольких метрах от него под другим фонарем. Ждала и ждала, и когда он не побежал к ней и ничего не сделал, а только тоже ждал, поманила. Мардж была в наушниках. До Пола доносился тонкий звонкий голосок, но она вроде довольно неплохо его слышала.
– Езжай, – сказал он. – Я проведу тебя незаметным путем.
Они кружили и кружили в ночи. Она следовала указаниям. Он прислушивался к своему чернильному паразиту; он знал, как велеть ей проехать сигилом.
– Здесь, – сказал он. – Поворачивай.
– Куда мы?
– Есть места, где нас будет трудно найти.
Он вел ее через Лондон длинной дорогой, придерживаясь задворок, замысловатых изворотов.
– Где же оно было? – бормотал он, кивая своим воспоминаниям. Наконец – в подземную парковку у въезда в какой-то пафосный жилой комплекс. Они уставились друг на друга в темноте между колоннами.
Пол смотрел на нее. Мардж смотрела на человека с изуродованным лицом. Он был возбужден. Это человек с большими планами, думала она.
– Где мы?
– Хокстон.
– Я даже не знаю, что спросить… – начала она. – Даже не знаю что…
– Я тоже.
– Кто ты? Что у тебя за история?
– Я сбежал.
Молчание. Мардж не выпускала из рук оглушающий тазер. Приобрести можно все. Пол посмотрел на него.
– Почему ты со мной разговариваешь? – спросила она. – Кто ты  во всем этом?
– Я, кажется, знаю твоего друга…
– Леона? – Надежда иссякла из голоса раньше, чем она договорила. – Не Леона…
– Я не знаю, кто это, – мягко ответил он.
– Билли?
– Билли. Он с лондонмантами. Он со спрутом.
– Он прислал тебя?
– Не совсем. Все сложно. – Он говорил неумело, будто без практики.
– Рассказывай.
– Давай оба.
За часы она выдала ему все факты до единого, какие знала, описание стычки с Госсом и Сабби, от которого он поморщился и кивнул. Он сказал, что расскажет свою историю, и говорил, что уже рассказывает, но на выходе был только бульон из бессмысленных подробностей, имен, образов. Она слушала, хотя ни разу не снимала наушники, и не узнала ничего, в чем могла бы разобраться. В конце концов она поняла только, что Билли серьезно влип и что ощущение какого-то конца – не ее паранойя.
– Зачем ты меня нашел?
– Кажется, мы можем друг другу помочь, – сказал Пол. – Понимаешь, я хочу передать сообщение лондонмантам – и Дейну с Билли, – но у меня все основания сомневаться, что они будут играть честно. Только не со мной. Дейн и Билли – не знаю. Про них не знаю. Но они тоже должны меня выслушать, потому что у меня есть план. Когда я увидел твою листовку, подумал: «О, она знает Билли». Вспомнил, что слышал про тебя. «С ней он будет играть честно», – подумал я.
– Хочешь, чтобы я стала посредницей?
– Да. У меня есть доступ к… Это трудно объяснить, но у меня есть доступ к… силам , которые им нужны. Но мне нужна защита. Их . И кое-что еще. Я могу предложить сделку. Но они решат, что у них нет повода мне доверять. Раньше я не принадлежал себе. Меня разыскивают.
– Это же ты знаешь, где они, я понятия не имею, я же говорила, со мной не связывались, хоть у них и есть мой номер…
– Билли пытался тебя защитить. Не думай о нем плохо. Но ты  все-таки можешь донести послание до него . Как я сказал, тебе он поверит. – Он посмотрел ей в глаза, оглянулся.
– Как? Есть номер?
– Откуда. Я имел в виду – через город. Лондонманты услышат.
– … Однажды я сама получала сообщение через город. – Когда она это сказала, он к ней присмотрелся. – От Билли.
– Правда? – спросил он тихо. – Получала? Звук? Свет? Кирпичный Брайль?
– Свет. – Тут он быстро и довольно мило расцвел:
– Свет? Правда? Да. Прекрасно, значит, свет. – Он вышел из машины, и Мардж последовала за ним. – Уже маленькая, но связь, у вас двоих. Тем проще. – Он присмотрелся к урнам, к тени, потом показал – «смотри» – на мигающую лампочку в бетонном потолке, одну из многих, но единственную сбоящую. – Наводит на мысль? То, как включается и выключается?
– О, – сказала Мардж. Почти прошептала. – Так все и началось.
Он снова тонко улыбнулся.
– Необязательно знать, где Билли. Сейчас я уже без понятия. Но лондонманты всегда слушают. Город передаст. Да, я знаю морзянку. За последние несколько лет я чего только  не узнал. Чего только полезного. Ты мне веришь? – Он стоял на виду, слегка поднял перед собой руки, показывая, что в них пусто. – Я могу предложить ему сделку. Мы можем помочь друг другу. А он хочет с тобой встретиться. Можешь попросить, чтобы он пришел.

«Билли, – написала она. – Это Мардж, приходи».
– Он решит, это ловушка, – сказала она. Пол покачал головой.
– Может. Может, ему придется помыкаться по округе, чтобы проверить, что это ты. – Миг он казался шутливым святым. – А может, просто приедет. Он за тебя переживает.
«Так ли?» – подумала она.
– Если хочешь, скажи какой-нибудь секрет. Чтобы он понял, что это ты. – Она написала второе имя Леона. Написала адрес парковки, где они ждали. Пол перевел все в «длинно-кратко» морзянки и написал под буквами точки с тире. Сообщение Билли должна передать она, объяснил он. Это ее  сообщение, объяснял он, ее  другу, по ее каналу.
Если Пол собирался ее убить, думала она, то это самый длинный способ убийства на свете. Она встала на капот, пока ее спутник напевал: «Done have to be rich la-la to be my girl». Она отвернула флуоресцентную лампочку, чтобы прервать контакт.
– Тире-точка-точка-точка, – сказал Пол и так далее. Вкручивая и скручивая лампу, она проливала свет и тьму не в самом профессиональном, но, надеялась она, внятном закодированном сообщении, которое передаст город – она стучала ключом Лондона, поверяя информацию метрополии, как огромному телеграфу из кирпича и бетона.
«Как знать, – думала она. – Один раз сработало».

Дейн не позволил лондонмантам войти в разрушенные чертоги церкви кракена, куда он вернулся. Они уже не понимали своих отношений с ним, как и он – с ними. Они все еще союзники? Вати, травмированный и почти без сознания, не мог нарушить все еще существующие барьеры. С Дейном пошел только Билли. Но когда они спустились, там были и другие. Последние рассеянные кракенисты вернулись домой в трауре.
Примерно столько же, сколько на той службе, где присутствовал Билли, но то был обычный Шаббат, проповедь; здесь же – последние в мире. Те, кто прогуливал, был занят, слишком запятнан секулярностью и давлением быта, чтобы посещать церковь с регулярностью, предпочтительной для их религии, – все были здесь.
Пара тех мускулистых молодых парней – хотя большинство бойцов веры служили охранниками, и охраняли, и погибли. В основном – непримечательные мужчины и женщины всех типов. Конец церкви.
Они не приглядывались к Билли. Им уже было все равно, что он дикий пророк, какой-то бессмысленный городской святой Антоний. Их не интересовало ничего, кроме траура. На Дейна они смотрели как на тевтекса. Хотя он всегда играл роль аутсайдера с лицензией, а потом – ренегата, теперь для них он стал ближе всего к авторитету. Никто даже не упрекал его, не звал отступником. Он едва ли не светился от их пиетета.
– Гризамент придет за нами, ты же знаешь, – сказал Билли.
– Да.
– За кракеном.
– Да.
– Он его найдет.
– Да.
Все сели. Пришло время для прощального слова.
– Дейн. Ты это чувствуешь. Все будет сейчас, сегодня ночью, или завтра ночью, или, может, послезавтра. Нам нужно только уберечь кракена от опасности в это время – и мы победим пророчество.
– Мне все равно. И ты сам в это не веришь.
– Ты же несерьезно.
– О чем именно? – спросил Дейн.
– Обо всем, – сказал Билли. – И о том, и о другом.
– Нет, я серьезно. Обо всем. – Дейн набрал номер на телефоне, неразбитом, передал Билли. – Это автоответчик, – сказал он. – Мой.
– У вас семнадцать сообщений , – услышал Билли. – Первое сообщение , – щелчок – и голос тевтекса: – Ладно. Отвечай, что ты там себе думаешь? Я читал твою записку. У тебя, конечно, есть некая свобода действий, но красть пророка – это уже перебор. 
Билли посмотрел на Дейна. Дейн взял телефон, нажал кнопки, чтобы промотать много дней. До довольно недавнего момента.
– Да, – сказал Дейн.
– То, что ты сейчас делаешь , – снова услышал Билли, резкий голос тевтекса – называется кощунством. Я отдал прямой приказ. Я тебе говорил. Доставь кракена. Сейчас не время для кризиса веры. Мы можем положить конец всей этой поганой мерзости. 
– Что это значит? – спросил Билли. Он не опускал трубку.
– Я оперативник, – ответил Дейн.
– Тебя отлучили…
– Ну брось. Я тебя умоляю.
Кто бы доверил решать проблему кракена представителю цефалоподных фундаменталистов? Отщепенец же, с другой стороны… Кому доверять, как не ему?
Билли покачал головой.
– Господи боже, – сказал он. – Так все это был обман. Все это время ты следовал приказам тевтекса.
– Это не обман . Это миссия . – Это самое его мнимое ренегатство. – Люди больше склонны помогать, когда ты изгой.
– Кто знал?
– Только тевтекс.
– Значит, вся твоя церковь думала, что ты правда … – начал Билли и осекся. Когда вся твоя паства думает, что ты изгнанник, то кто же ты еще?
– Им уже все равно, – ответил Дейн.
– Но ты взял меня с собой. Это что… это тебе было нельзя?
– Мне нужна была любая фора. Ты что-то знал. До сих пор знаешь. Ты его спиртовал, Билли. Ты никогда не верил, Билли, но ты правда  пророк. Уж прости, приятель.
– Значит, когда тевтекс на том собрании говорил всем, что не собирается искать кракена… – Эта поза, это бентосное отстранение – ложь, в которую поверила церковь, преданная своему Папе. Только тевтекс и его лжеизгнанный оперативник знали кальмарную, коварную правду, охотились за телом бога.
– Но… – медленно сказал Билли. – Ты нарушил приказ.
– Да. Я взял тебя с собой и не вернул. А когда мы нашли его – я не вернул и его.
– Почему? 
– Потому что они хотели от него избавиться, Билли, и правильно хотели. Но знаешь, как от него избавиться? Это все говорили. Это правда. Его бы сожгли. Это священный путь. То, что кракен хранится в аквариуме… это богохульство. И я должен был его вернуть. Но тевтекс собирался его сжечь .
– И тут ты увидел пророчество.
– Тевтекс собирался сжечь спрута . А сказано, что тогда начнется… это. Вот все это. А если бы началось с нас?  – сказал Дейн. Он казался очень усталым. – Что, если бы это моя  церковь, поступая правильно, освобождая бога, навлекла бы… то, что грядет?
Это не запланированный конец церкви Дейна, когда все извивы складываются обратно в единый проблеск в гигантском оке, когда – не иначе как с громким воплем на поверхности – старейшие кракены поднимутся воинственными континентами, и умрут, и выпустят, как чернила, новые времена. Это не тот  конец, что достоин «аллилуйя», а антиапокалипсис, безнуминозное откровение, пожирающий время огонь. Случайность.
Какое ужасное давление! Дейн страшился, что его церковь станет простаком в космической шутке с падением на банановой кожуре. «Знаете, мы не хотели, но мы тут что-то подпалили будущее. Боже, стыдоба какая».
– Но слушай, – сказал Дейн. Обвел рукой округу: – Не осталось никого, кто сожжет спрута, а конец так и не ушел. Значит, начало бы положили не мы. Я ошибся. Может, если бы я сделал то, что должен, мы бы всех спасли. – Он сглотнул.
– Ты не виноват.
– Думаешь? – спросил Дейн, и Билли не знал. Если бы да кабы. Они сидели в кабинете мертвого тевтекса и смотрели на картины в разбитых рамах.
– Где лондонманты?
– Паникуют, – сказал Билли. – Гризамент наверняка идет, и долго ему нас искать не придется. Все, что нужно, думают они, это только ночь продержаться и уберечь кракена. В этом их план.
– Дебильный план.
– Знаю, – сказал Билли.
– Ну правда, – сказал Дейн. – Сколько еще раз они будут говорить, что та самая ночь еще не настала? Если Пол уже не сдался Тату, то скоро сдастся. Или его найдут Госс и Сабби. Или Гриз первым спалит мир. – Что-то где-то капало. Дейн говорил в такт.
– Значит… – сказал Билли.
– Значит, мы  сделаем эту ночь той самой, – сказал Дейн. – Не сбежим. Идем на Гризамента. Это из-за его плана все сгорит к чертям – почему-то там, так ли он задумывал или нет. Так что мы избавимся от него , а когда его не будет… – Он отряхнул с рук воображаемую пыль. – Проблема решена.
Билли не мог не улыбнуться, слабо.
– Мы даже не знаем, где он. У него оружейные фермеры, у него монстропасы, у него кто знает какая магия бумаги и чернил, а у нас что? – спросил Билли. Он уже даже почти не слышал абсурдность всех этих слов. – Не пойми меня неправильно, я бы с удовольствием…
– Помнишь, где мы нашли тевтекса? – спросил Дейн. – Как думаешь, почему он тянулся к алтарю?

В церкви собрались последние двадцать с чем-то кракенистов. Стар и млад, в самых разных одеждах. Срез Лондона, ослабший от траура. Новые невольные рекруты в крошечный исторический отряд, пережившие свою собственную религию.
– Братья и сестры, – пробормотал Дейн.
– Это последняя бригада кракенистов, – сказал он Билли. – Остальные снаружи уже не вернутся.
Алтарь, естественно, был массой резных присосок и переплетенных щупалец. Дейн надавил в определенном порядке на определенные панели.
– Вот чего хотел тевтекс, – сказал он.
Это был не какой-то прощальный жест устремления к богу – та поза тевтекса. Расплелись щупальца на стенке алтаря. Дейн медленно открыл и опустил на пол металлический люк.
За ним было стекло. За стеклом – консервация. Мощи кракена. У Билли захватило дух, когда он охватил масштаб того, что увидел. Алтарь был высотой по грудь. Почти целиком его занимал клюв.
Билли уже много раз видел эту форму. Смутно попугайный, экстравагантно изогнутый. Только самый большой из тех, что он видел, уместился бы на ладони – и при этом принадлежал бы архитевтису ближе к десяти метрам длиной. Эта же пасть доходила от пола до солнечного сплетения. Она могла бы проглотить его целиком. Хитиновые края могли бы стричь деревья.
– Он меня укусит, – сказал Дейн. Говорил он мечтательно. – Чуть-чуть. Только чтобы выступила кровь.
– Что? Что, Дейн? Зачем? 
– Остались только мы. Мы – последний отряд.
– Но зачем?
– Чтобы напасть.
– Что? – спросил Билли. Дейн объяснил.
Защитники последнего рубежа – не какая-то новинка. Всегда были короли под холмом. Пражский голем – хотя это плохой пример – пропустил свой призыв, все проспал. Каждый лондонский культ хранил веру, что их конструкты, их тайные духи, их спящие паладины вмешаются, когда минутная стрелка покажет вверх. У кракенистов были свои берсерки. Но бойцы, вызвавшиеся и избранные для последнего священного долга, погибли прежде, чем тевтекс смог осуществить их превращение. И потому последний кракенкорпус набирался из рядов церковных служителей, функционеров, уборщиков и повседневных верующих.
Что есть спрутство, как не инаковость, непостижимость. Зачем подобному божеству понимать тех, кто помешался на его славе? Зачем что-то им даровать? Что бы то ни было?
Нежелание кракенов вознаграждать, как говорили преданные, и отличало их от корыстолюбивой авраамовой триады и ее принципа «баш на баш» – «я пущу тебя в рай, если будешь мне молиться». Но эту  трансмутацию даровал даже кракен – не баш на баш, а раж на блажь, – посредством особого сочетания молитв, токсинов и веры.
– Двадцать кракенутых – не ерунда. Теперь всё на нас. Мы должны устроить эту ночь, – сказал Дейн. – Устроить и взять за горло. И будем не только мы, правильно? Еще лондонманты и лондонские антитела. Они поноют, но все же. Ну, мы в любом случае идем, так что у них только два варианта: или участвовать, или попробовать исчезнуть. Флаг им в руки. На хер Фитча, поговори с Сайрой. Она согласится.
– Почему ты предлагаешь мне … – Билли сбился. – Ты правда думаешь, что справишься с Гризаментом?
– Ну что, замутим последний крестовый поход, а?
– Думаешь, сможешь с этим победить? Сможешь справиться?
– Брось ты, – сказал Дейн.
Билли уже ознакомился с правилами этого ландшафта. Он помедлил, но от того, что он вроде бы понял, было никак не уйти.
– Это… – сказал он. – Это тебя убьет, да? – спросил он тихо. Показал на клюв.
Дейн пожал плечами. Несколько секунд никто ничего не говорил.
– Это нас изменит, – ответил наконец Дейн. – Не знаю. Мы не предназначены быть сосудами для подобной силы. Это славная смерть, но все же.
Билли пытался понять, что сказать.
– Дейн… – начал он. Уставился на эти невозможно большие челюсти. – Умоляю тебя этого не делать.
– Билли.
– Серьезно, ты же не можешь… Ты должен… – В Дейне было так мало безумного фанатизма. Ну, не считая невероятности всего того, что он уже сделал  и зачем, его поведение казалось будничным. Очень английская вера. Узнать о нем такое было не меньшим шоком, чем узнать о любой вежливой и консервативно одетой пастве деревенской церкви, что они – и он – умрут за свои убеждения.
– Стой, – сказал Билли. – А если ты проиграешь? Если ты проиграешь, у нас не останется ничего.
– Билли-Билли-Билли. – Дейну было все равно, выживет он или нет.
– Завтра ночью, Билли, – сказал Дейн. – Я знаю, где Гризамент.
– Откуда?
– Приятель, в городе не так много старых чернильных фабрик. Когда Вати очнулся в последний раз, я послал его на обход. В большинстве мест есть статуи.
– Не такие же они дураки, чтобы оставить?..
– Нет, но статуи практически везде, так что там, где их нет, где Вати некуда войти, – этот пробел тоже информация. Тоже что-то говорит. Что кто-то пытается его не допустить. Я знаю, где Гризамент, и он ни хрена не ожидает. Завтра, Билли.
Когда они поднялись, их ждала Сайра.
– Наконец-то, – сказала она. Она вся извелась, озиралась и сглатывала. При ней был молодой лондонмант. Рано или поздно прибудет полиция, хотя у нее хватало дел, и нападение вандалов на общественную церковь на данный момент находилось в очень низком приоритете. – Билли, тебе сообщение.
– Что ты сказала?
– Оно пришло через город. Его услышал Бэкс. Это от твоей подруги. Мардж.

– Мардж?  О чем ты? Мардж?
– Она связалась с нами, – сказала Сайра. – Она ответила. Так же, как отправил ей сообщение ты. Через город.
Это вернуло Билли к тому странному посредничеству лондонмантов, к его сообщению Мардж, которое он прошептал в темноту почтового ящика. О котором с тех пор почти не вспоминал. Ему резко стало стыдно, что он считал это каким-то терапевтическим упражнением для облегчения души. Возможно, это и терапия, но как он мог мыслить так заурядно и небуквально, чтобы сомневаться, что это, как и обещано, послание? И если Мардж его получила, то с чего он взял, что Мардж не будет лезть, как он ее призывал?
С каким-то головокружением он представил то, что она все это время делала, что пережила и видела, чтобы дойти до момента, когда сама может переслать ему весточку – так. Без помощи Дейна, думал он. И с погибшим возлюбленным. Какая же охота на факты привела ее сюда. И этот путь наверняка начался с его послания. Он закрыл глаза.
– Я не хотел ее втягивать, – сказал он – последняя неискренность. Он извинился перед ней, мысленно. Теперь она втянулась – удачи ей. – Господи, что случилось? Что она сказала?
– Она просила о встрече с тобой, – сказал этот Бэкс. – Она на парковке в Хокстоне. С Тату.
– Чего?  – спросил Билли. Дейн запнулся и остановился.
– Вообще-то она сказала не так, – ответила Сайра. – Она сказала, что она с Полом . Сказала, что у него есть предложение. – Билли и Дейн переглянулись.
– Какого черта она вытворяет? – спросил Билли. – Как она связалась с ним? 
– Ты уверен, что она не была ведьмой с самого начала? – спросил Дейн.
– Я уже ни в чем не уверен, – ответил Билли. – Но я не… я не понимаю как, я не думаю, что она…
– Тогда ее убьют, – сказал Дейн.
– Она… Блядь, – сказал Билли.
– Если это правда она, – добавил Дейн.
– Она просила передать тебе: «Гидеон», – сказала Сайра.
– Это она, – ответил Билли. Покачал головой и зажмурился. – Но зачем он ей сдался? Где Вати?
– Здесь, Билли. – Вати казался измученным. Он был в фигурке рыбака, сделанной ребенком одного из прихожан, лежал на подоконнике. Человечек из втулок туалетной бумаги и ваты. Он смотрел на Билли глазками-пенни.
– Вати, ты слышал? Можешь туда добраться? – спросил Билли. Он пытался говорить мягко, но торопился. – Нужно понять, правда ли это. Она ли там. Она может не представлять, куда вмешивается, а это имя значит, что либо это она, либо кто-то узнал его у нее.
– Что он делает? – спросил Дейн. – Зачем Полу – или Тату – привлекать к себе внимание? Он же знает, что его ищут все, от Гриза до Госса и Сабби.
– Он чего-то хочет. Она же так и сказала. Мы придем, а она там с ножом у горла, – сказал Билли. – Он не выйдет на переговоры беззубым. Может, взял ее в заложницы. Может, взял ее в заложницы, а она даже не понимает. – Билли и Дейн переглянулись.
– Когда Пол уходил, он вроде был не в той форме, – сказала Сайра.
– Вати, доберешься до нее? – спросил Билли.
– Вдруг там для меня даже тел нет, – ответил Вати.
– В ее машине кукла. А сама она носит распятие, – сказал Билли. Настала тишина.
– Вати, – сказал Дейн. – Ты себя слышал? Какой-то ты никакой.
– Сейчас глянем, – сказал Вати. И пропал. Хромал через Лондон из фигуры в фигуру.

Фитч сказал, им надо прятаться. Один лондонмант, окрыленный собственной ересью, предложил покинуть город .
– Давайте просто уедем! – сказал он. – На север! В какую-нибудь Шотландию! – Но не было уверенности, что, например, Фитч, будучи производной города, вообще протянет долго за его пределами. Билли представил себя в разъездах – приловчится к неуклюжей качке трейлера, протащит консервированного кальмара через сырую сельскую местность Англии в шотландские холмы.
– Гриз найдет нас в три секунды.
Найдет. Их скрывало что-то в черепичном окружении, углах поворотов – пусть они же были и ловушкой. Город изгибался ровно так, чтобы лондонманты не попадались на глаза. Органический рефлекс.
Если они уедут, останутся голыми. Гигантский кальмар в грузовике, на пути на север меж живых изгородей. Твою мать, да у любого в радиусе десяти миль хоть с какой-то чувствительностью пойдет кровь носом.
– Мы поступим так, – сказал Билли. – По-дейновски. – На Дейна Билли не взглянул. – Потому что он не передумает, и можно будет не гадать, последняя это ночь или нет, – мы будем знать , что да. И Дейн все равно это сделает, что бы ни делали мы.
Сайра была на его стороне – в партии войны. Он видел, что ей страшно, но голос она все равно не изменила. Кризис принудил лондонмантов к демократии. Билли улыбнулся Сайре, и та сглотнула и улыбнулась в ответ.

71

Мардж и Пол ерзали на сиденьях в окружении фантиков. Они провели в машине очень много часов. Мардж зарядила «Айпод» и пыталась сохранять стоицизм ввиду все более раздражающих трелей своего защитника.
– Что слушаешь? – спросил в конце концов Пол. Он долго терпел. Она проигнорировала вопрос. Они ели мусорные калории, несколько раз сползали ниже окон, когда казалось, что кто-то подходит. Пол терся о сиденье спиной, будто его укусило насекомое.
– А тебя как сюда занесло? – спросила Мардж. Может, расслабившийся, он будет членораздельнее.
– Я впутался много лет назад. – Это все, что он ответил.
Еще часы. На тот момент Мардж уже прожила на этой парковке целую вечность. Эмоциям и сюрпризам пробраться сюда было непросто. Так что она просто сидела.
Тихо не было. Все здания шепчут. Это шептало протечками, шорохом мусора, ползущего на сквозняке, выдохами бетона. Наконец посреди мертвого времени раздался другой вздох – тихий. От фигурки «Кьюпи», болтавшейся над приборкой Мардж. Она сделала «Айпод» потише.
– Пол, – сказала фигурка тонким мужским голосом. – А ты, значит, Мардж.
– Вати, – сказал Пол. – Мардж, это Вати. – Он выражался аккуратно. Прошло много времени с тех пор, как он подавал голос. Мардж промолчала. Смотрела на куклу и ждала. – Где остальные? – спросил Пол.
– Что ты предлагаешь, Пол? – спросила куколка. – Что происходит? Ты вернешься?
– Стой, – сказала Мардж. Кукле. – Ты… ты с Билли? Где он?
– Билли не может прийти, – ответила та. – У нас сейчас кое-какие проблемы. – Какой же грустный смешок она издала. – Он, кстати, передавал привет. Очень за тебя волнуется. Не ожидал, что ты свяжешься. Он немного беспокоится насчет… этого парня. Сомневаюсь, что ты знаешь о нем все, что нужно знать. Пол, что ты хотел нам сказать?
– О, знаешь, знаешь, Вати, теперь, когда ты здесь, все слова как-то из головы вылетели, – ответил Пол. – Мне столько нужно сказать, я даже… У меня есть план, понимаешь! – Он говорил быстро, фонтан красноречия. Мардж уставилась на него. Как внезапно он стал таким. – Чего я хочу? Вати, я хочу, чтобы ты ушел, вот что, и привел, привел Билли, я хочу… – Он помолчал. – Ты же знаешь, что случилось, Вати. Что планировали лондонманты. Они были готовы меня убить . Ты же знаешь? Это как, нормально?
– Мы не знаем наверняка, что они планировали, Пол. Но куда мы теперь двинемся дальше? Чего ты хочешь?
– Они собирались …
– Где капли Гризамента? – спросил Вати. – Они же были в бутылочке, да? – Пол скривился и отмахнулся – «да нигде, фигня». – Куда мы двинемся дальше?
– Я – никуда, Вати, а вот тебе пора, – торопливо сказал Пол. – Тебе пора. Приведи Билли, Дейна и лондонмантов.
– Я пришел тебя выслушать, – ответил Вати.
Только теперь, пока Мардж слушала странную дискуссию за бормотанием ужасной музыки в ушах, у нее в груди вдруг все сжалось, когда она подумала – неожиданная мысль, – а что, если она слышит переговоры об освобождении заложника, о ней?
– Иди, Вати, – сказал Пол. – Тебе уже пора.
– Да не, оставайся, – сказал новый голос. – Ну правда, чего там. – Мардж знала этот голос. Подходили два человека, мелькая в световых лужах у машин. Мужчина и мальчик. – Теперь, раз уж мы все здесь собрались, пора бы нам уже подбить бабки раз и навсегда. Как-никак сегодня праздник – и все придут.

Госс и Сабби.
«О всевышний господи милосердный!..»
Балагур и мальчишка с пустым лицом. Они вышли из тьмы. Замызганные кровью и грязью тренчкоты, прогулочная походка в тенях. Каждые несколько выдохов Госс выдыхал дым без сигарет.
Мардж хныкнула. Дернулась – но ключей в зажигании не было. Она всхлипнула. Забыла, как дышать. Выкрутила «Айпод», и уши забила дурацкая воркующая версия «No Scrubs’» от TLC так, что было больно. Один наушник выпал. Она нашаривала ключи на полу.
– Беги, – прошептал Вати из крошечной умилительной фигурки. – Я за подмогой. – И пропал – Мардж почувствовала уход.
Но хотя Вати говорил тихо, она услышала, как Госс, выходя жесткой и виляющей походкой из ниоткуда сюда, сказал:
– Но вот ой ли, друг мой любезный? Ой ли?
Она увидела, как Госс поднимает что-то похожее на каменную рукоятку. Фигурка из глины, изъеденная тысячелетиями.
– Здоров, боссовоз, – сказал Госс Полу. – На тебе есть кое-что мое. Пожалуй, что можно сказать, у тебя есть то, чего есть я. Помощи тут ищем, а? Ждем кавалерии на утесе? Изволь, Сабби, сынок.
Мардж заторопилась прочь, но вдруг в упор прямо на нее уставился мальчишка Сабби, пока в одном ухе ворковало «I dun wun no scrubs no scrubs no scrubs». Она вскрикнула и отдернулась. У другой двери стоял Госс.
– Здоров, босс! – крикнул он. Залез рукой через Пола и выхватил с коленей Мардж «Айпод», и она застонала, а ее руки дернулись и сжались, ведь его ничего не остановило, ведь не было беглого скачка, паузы, а дрожащий голос так и струился из удаляющихся наушников, и Госс не глядя отшвырнул плеер в сторону, и он просвистел по бетонной пещере слишком быстро и на слишком невозможное расстояние, разбившись где-то вдали.
– Как вы там поживаете, босс? – крикнул Госс Полу. – Что думаете? Кончилась у старины Вати его минута? – Он посмотрел на запястье, словно носил часы, и вытянул руку с раскрошенной фигуркой.
Вати мерцал изо всех сил, всем своим охромевшим бестелесным существом, – как бегущая трехногая собака. Быстрей, быстрей! Керамический бюст, генерал на коне, пластмассовый пилот у туроператора, кукла-кукла-горгулья-игрушка – за мили, туда, где ждали остатки кракенистов и лондонмантов, ввалился изможденной сутью в куклу у одного из них, выкрикнул с одышкой: «Госс и Сабби! Они там, они поймали Пола и Мардж, они сейчас…» И тут, пока его компаньоны в ужасе воззрились на пластмассового человечка, Вати внезапно и резко удалился от них, с силой втянулся назад, когда Госс рванул на себя древнюю форму, словно рыбачил, заводил мотор или метал лопатой грязь из канавы. Втягивание, вскрик, шлепок души о камень – и Вати врезался в то, что держал Госс.
– Е-мое! Так махнул, что тебя чуть вместе с куклой не выдернул! – сказал Госс. – Помнишь эту штучку? – Он поболтал статуей. Закамуфлированные разрушением, но вот в ней плечи, голова в виде какой-то рудиментарной культи. Память глины о рте, из которого бессловесно кричал Вати. – Помнишь эту штучку, друг ты мой Вати? – спросил Госс. – Ты хоть знаешь, ты, чтоб тебя, хоть знаешь, сколько мы времени  угробили, чтоб сыскать эту мульку в самых песках? Как тебе мой загар?
Ушебти. Ну конечно. Первое тело, из которого родился Вати. Украденное из музея или захоронения в гробнице. Вати кричал, вырывался и вырывался из пут, силками державших его душу в этом рабском теле, но они зацепили крепко. Может, если перегруппироваться, взять пару минут, собраться и сосредоточиться на бунтарской магии всем своим классовым гневом, то он выберется на свободу.
– Отстали мы там от жизни, Вати, старина, – сказал Госс, пока Вати ревел крошечным галечным голоском. Госс перевернул его вверх ногами. – А ты у нас тот еще пострел-везде-поспел. Давай-ка теперь тебя уложим. Пора спать. – Он упал на колени. Вати закричал. Госс поднял ушебти над бетоном и воткнул, и разбил в щебень и пыль.
Голос Вати умолк.
В зале стало на сущность меньше. По всему Лондону члены побежденного Профсоюза волшебных помощников бросили все дела, ахнули, воздели глаза ввысь и взвыли.

Госс распинал прах ушебти. Подмигнул Сабби.
– Вот какая штука, Пол, – сказал Госс и присел у пассажирской двери. – Привет, сеструха! Сколько лет! А уж сколько часов мы тут прождали, чтоб глянуть, кто к вам заглянет на огонек. Потому что. Вот какая штука. Вы что ж думаете, мы не слышим, коль через Лондон шлют весточки? Вы что ж, думаете, можете трепаться с друзьями, а мы, значит, сиди, глазами хлопай? Вот заладили – все жу-жу-жу своей лампочкой. – Он покачал головой. – А теперь, молодой человек, чего бы мне очень хотелось, очень бы хотелось чего, так это пошушукаться с моим с начальником. Короче. Сдристни из машины. Сымай куртку и рубашку. Разворачивай, чем ты там замотал его говорилку. И дай нам побалакать. Ладненько? А то поговорить тут есть о чем.
Попискивая от страха, Мардж стиснула зубы и попыталась протолкнуться через Сабби, но он давил на дверь намного сильнее, чем выглядел. Пол открыл свою дверь и вышел. Мардж пыталась сказать ему «нет». Хваталась за него и пыталась закрыть дверь.
– Погоди секунду, Госс, – сказал Пол. Голос у него был совершенно ровным. Госс подчинился. Пол снял куртку. – Дай кое-что спросить, Госс, – начал Пол. – Следи за ней, Сабби! Не выпускай из машины. – Он снимал рубашку. – Подумай, – говорил Пол. – Думаешь, я прожил с твоим боссом столько лет и не знаю, где ты можешь подслушать? Не знаю, что если я пошлю лондонмантам сообщение через Саусварк, то оно дойдет, но что Хокстон всегда был предателем? Как думаешь, зачем я отправлял послание отсюда? Я знал , что ты его получишь.
Без рубашки на холоде вся его кожа стала гусиной. Вокруг него, как корсет цвета дерьма, был обмотан упаковочный скотч. Из-под него раздался тихий звук. Пол достал из кармана ключи Мардж и выкинул в темноту. Глянул на Госса, потом на Сабби.
– Я ждал, что вы получите сообщение, чтобы отдать вам ее.
У Мардж внутри все как опустело. Она втиснулась от Пола в уголок.
– Вообще я надеялся отдать и остальных. И они все еще могут прийти, особенно если Вати доставил новости до того, как ты… – он изобразил, как наматывает леску. – И тогда они – все ваши.
Мардж переползла через коробку передач в открытую пассажирскую дверь. Двое мужчин и мальчик наблюдали за ней со слабым интересом. Она кралась и спотыкалась прочь.
– Что все это значит, Пол? – спросил Госс. Его голос был неподдельно заинтригованным. – Когда я поговорю с боссом? Уж будь добр развязаться.
– Да. Одна секунда. Но я хотел, чтобы ты это услышал, и хотел, чтобы услышал он . От меня. Ты слушаешь? – крикнул он собственной коже. – Я хочу, чтобы ты и он знали, что я предлагаю вам сделку. Я не дурак, я знал, что ты меня найдешь. Итак. Больше не запирать меня, как… как в зоопарке. Работаем вместе. Такая сделка. И это подарок доброй воли, – он показал на Мардж. – Я знаю, что вам нужен Билли. Ну вот вам наживка на Билли.
Пока она ползла, в трахее как будто сгущался воздух.
– Прости, – сказал ей Пол. – Но ты не знаешь, что у меня за жизнь. По-другому я бы не выбрался.
Он достал ножницы из кармана и срезал с себя панцирь из клея и пластика. Кожа под ним была красной.
– Ты же все слышал, эй? – спросил он. – У тебя еще есть время исправить ситуацию. Гризамент вышел на войну – у него какой-то безумный план, – но я могу сказать, где кальмар. Договорились?
Пол повернулся, чтобы обратиться спиной к Мардж. И так уже в ужасе она даже не удивилась тому, как зловещая татуировка на спине поднимает при ее виде брови.
– Возможно, – сказал рисунок.
Пол снова обернулся к Мардж. Госс и Сабби уставились на него. Госс – с восхищением. Мардж была на четвереньках на полу парковки, в пыли от Вати, и двигалась как можно быстрее, хотя не могла дышать и ее всю трясло от сердцебиения.
– Эй, обернись, я хочу видеть, – произнес голос Тату.
– Не надо так со мной разговаривать, – сказал Пол. – Мы теперь партнеры. Смотри. – Он подождал еще секунду. – Она убегает, – он показал и глянул на Госса, который щелкнул языком и обошел машину за Мардж.
– Ну куда ты, проказница ты моя? – хохотнул он. Она попыталась встать и бежать, но уже через несколько метров он ее нагнал. Схватил за волосы. Она издала звук, который сама не могла вообразить. Он поволок.
С другой стороны машины за ним наблюдали Пол и Сабби.
– Что происходит? Повернись, – проблеял голос со спины Пола.
– Эй, за все это время я сообразил еще кое-что, Госс, – окликнул Пол и поднял ножницы. – Я сообразил, что эта за штуковина, – он похлопал по Сабби. – Я сообразил, где ты хранишь сердце.
Момент надтреснул. Мардж увидела Госса далеко от себя еще до того, как поняла, что он отпустил. Увидела его на бегу. Мельком заметила на его лице такой ужас, что чуть не отпрянула от одного вида, чуть не всхлипнула, если бы не застыла в пределах доли секунды. Но как быстро бы ни двигался Госс, он был слишком далеко – даже несмотря на мгновения, которые Пол извел на издевку, – чтобы оказаться между Сабби и ножницами.
Пол вонзил двойное лезвие в шею Сабби. Быстрые повторные удары. Кровь – и бессмысленное лицо мальчика не изменилось, только расширились глаза. Пол с силой ткнул. Его сбрызнула очень темная кровь.
Сабби упал на колени с озадаченным видом.
– Что? Что? Что происходит? – глупо требовал Тату, прямо как ребенок.
Госс завизжал, и закричал, и завыл. Рухнул в прыжке. Ножницы дрожали в шее Сабби. Пола передернуло. Госс распластался на капоте, выблевывая свою куда более яркую кровь.
– Нет-нет-нет -нет-нет -нет. – Он скулил, и колотил пятками, и в ярости таращился на умирающее создание-мальчика.
– Ты думал, – сказал Пол, пока Тату заладил «что? что происходит? что?», – что я буду с вами работать? – Пол выдернул ножницы из шеи Сабби, снова вставил. Сабби посмотрел из стороны в сторону и закрыл глаза. Госс кричал, и бурлил, и брыкался, и упустил изо рта внезапный дым, и не мог встать. Кричал .
– Ты думал, мне от тебя не противно? – говорил ему Пол. – Ты думал, я буду с тобой сотрудничать? Ты думал, я позволю тебе быть псом этой чистокровной паскудной злобной мрази у меня на спине? Ты думал , я тебя не убью?  – плевался словами Пол на умирающего Госса. Плюнул перед ним на пол. – Завел себе мясную корзинку, чтобы таскать то, благодаря чему коптишь воздух, и думал, меня это остановит? Госс, достал орать. Тебе пора проваливать на хрен в ад, и своего бедного пустого переносчика жизни прихвати.
Сабби был неподвижен. Кровь из него вытекала медленней. Госс хрипел, клокотал и выглядел так, будто пытался выдать какое-то прощальное проклятье, но как только умер с закрытыми глазами Сабби, умер и он. Дух он испустил без дыма.

И что бы и где ни происходило
во всех местах и временах
неописуемо многих
рябь этой
этой окончательности
прочувствовалась во всей полноте
и все до единого из затравленных и забитых лондонцев на один метамомент, во всех своих собственных мгновениях от 1065-го до 2006-го, вдруг переплетенных, в каждой паршивой ситуации, в каждой каморке, где их топили в унитазе, сжимали пальцы в тисках, порицали, поносили, дразнили, били, осмеивали, – где подминала жестокость, – всего на один этот самый момент, на промельк, который никого не спас, но по самой меньшей мере даровал хотя бы крошечное утешение, навек, почувствовали себя лучше
почувствовали радость.

Пол смотрел, как уходил Госс.
– Что происходит? Что происходит? Что? Что? – говорил Тату. Пол игнорировал. Мардж игнорировала.
Она смотрела без движения, держась за голову там, где сделал больно Госс. Когда Сабби умер, он – будто это вообще был «он», а не «оно», не просто коробка с лицом, – он тут же стух. Он разложился на мерзость, и она тоже разложилась – на ничто, – оставив одно только сердце, небьющееся человеческое сердце, слишком большое для груди Сабби.
Госс не разложился. Госс лежал как мертвец – как и полагается мертвецам.
– Прости, – сказал Мардж наконец Пол. – Он должен был мне поверить. – Иначе бы он никогда не оставил Сабби одного. – Они смотрели друг на друга. Тату закричал, вынужденный таращиться во тьму парковки, где не происходило ничего.
– Что ты наделал?  – говорил Тату.
– Я знал, что меня найдут, – сказал Пол. – И я бы никогда с ним не справился. Больше мне ничего в голову не пришло. Я знал, что они услышат, что мы скажем, если послать сообщение отсюда, и мне нужно  было, чтобы они подслушали и пришли. Поможешь его закрыть? Его, – он поднял руки, – Тату. Я не хотел, чтобы так получилось с Вати, – сказал он. – Мне жаль. Я думал, Госс и Сабби успеют первыми. Ну, они и успели, но я не думал, что они залягут и будут ждать. Я уговаривал его уйти.
– Я не понимаю, – сказала Мардж. – Ничего.
– Да уж. Прости. Давай расскажу, что могу.

72

Они знали (Пол – непосредственно, Мардж – благодаря накопленным инстинктам), что в плане Лондона это далеко не конец. Но для них с этой казнью закончилась эпоха. Они сидели там, где сели, – изредка переговаривались, но в основном просто сидели и дышали воздухом, не закопченным Госсом и Сабби. Пол пнул сердце Госса через парковку.
Когда Госс умер, свет в гараже дважды померк и вспыхнул в «гип-гип-ура», в радости предметов. Сменились краски, и тени двигались, словно прибывали послы разных дворов – благого, неблагого, аблагого, параблагого, – чтобы убедиться в разошедшемся слухе. Несколько привидений, которых Мардж не видела, но ощутила в форме движений печального тепла. С «хрю-ю» ее миновала свиная сущность. Вскоре после этого они услышали машину.
Без сирены, но с крутящимися мигалками, с пандуса соскочила полицейская машина и подъехала к ним. Вышли три офицера – с дубинками наголо, перечным спреем и тазерами на изготовку, вооруженные до зубов. Их ужас был вполне очевиден. После паузы из машины в легком па, взметнув одежду и волосы, выпуская дым из одного уголка рта, с сигаретой в другом, прищурив взгляд и чуть склонив голову, – великолепная, аки Боудикка, – вышла Коллингсвуд.
Она уставилась на Пола, сняла тазер с ремня. Посмотрела на Мардж, подняла бровь и приветственно кивнула. Щебетала и насвистывала и поглаживала воздух, как поросенка.
Почмокала губами.
– Охерительно охереть, на хер, – прошептала она. Улыбнулась в высшей степени прелестной улыбкой. – В самом деле. Вы и правда. Охереть. Наконец-то. О… мой… бог. Сегодня не помешает малость хороших новостей.
– Я же говорила, со мной что-то происходит, – сказала Мардж.
– И теперь только гляньте, – сказала Коллингсвуд. – Ну, не возьму я с полки пирожок за свое обалдуйство. И это ты? – это она Полу. – Ну, в смысле, не ты , а ты . Сама не знаю, на хрена мне это делать, но работа есть работа, да? Ну, пошли. – Она жестом предложила встать. Они подчинились.
– Что происходит? – спросила Мардж. Она говорила ровно, без возмущения – с любопытством.
– Сейчас, дай минуту, и я придумаю, что бы предъявить вам двоим, – сказала Коллингсвуд. – Но, короче, суть в том, что ты идешь со мной. Может, тогда еще переживешь ночь. Ты тоже, – она посмотрела на Пола. Он стоял довольно кротко. Водил глазами, будто рядом с ним кружило что-то невидимое. – Мне проблем не надо. Ни от тебя, ни от , ну знаешь. Твоего пассажира. Вашу мать, вам что, самим не хочется из этого выбраться? – спросила она.
«Да, – подумала Мардж. – И правда». Коллингсвуд кивнула ей. Чтобы прочитать этот ответ, констеблю не нужна была особая чувствительность.
– Ну, пошли, – сказала она. – Звезда, блин.
Пол обмяк, тоже пошел к машине, потом резко побежал мимо Коллингсвуд и ее замявшихся офицеров к выходу. Толкнул ее на ходу, так что она пошатнулась и выронила сигарету.
– Ну кто себя так, сука, ведет, – окликнула она. – Хреначьте засранца! – Один из офицеров промазал, но второй попал плюющимися электричеством проводами Полу в спину, в невидимого Тату. Пол взвизгнул и упал в судорогах.
– Хватит, хватит! – кричала Мардж. – Вы что, не знаете, кто он, не знаете, что он сейчас?.. Он больше не выдержит заключения, потому и…
– Ой, жалость какая, – сказала Коллингсвуд. – Что, кажется, будто мне не насрать? – Она встала над Полом, пока он силился вздохнуть. Сказать по правде, казалось, что ей чуточку не насрать. А именно – у нее было выражение не сожаления, а встревоженного раздражения, будто в принтере кончилась бумага.
– Никто тебя не тронет, – сказала она ему. – Прекратишь ты, нет?
В таких близких измерениях, что услышала даже Мардж, раздался и удалился крик свиньи.
– Ну вот, напугал Бодрячка, – сказала Коллингсвуд. – В машину его, – крикнула она своим людям. – Если утром Лондон еще будет, тогда посмотрим, что делать.
Все копы – бесполезные, как кистоунские, – тащили стонущего Пола к машине. Мардж пришла мысль, что она может сбежать. За мыслью последовало знание, что она не сбежит. Она пошла за ними, как ей сказали.
Арест – приглашение – соблазняли. После всех ее трудов, после всего, что она видела, – чай в полиции, СИЗО, пока на улицах носится кто-нибудь другой. «Я, – думала Мардж, садясь сзади и предлагая все еще болтающейся голове Пола свое плечо в качестве подушки, – устала как собака».
– Вы двое гуляете домой ножками, – говорила офицерам Коллингсвуд. – Место осталось только на одного. Я не ожидала арестов. Но раз попал Баз, то ему и дежурить. – Остальные зароптали. – Блин, ну поплачьте мне еще тут. Есть и плюс: к утру вы оба выгорите из истории, так что какая разница, а? – Она села. – Баз. В участок. Передадим в руки закона наших маленьких подопечных, потом посмотрим, что еще происходит.
«Я реально, – думала Мардж, – ну очень устала». Пол поднял голову и раскрыл рот, но Коллингсвуд ткнула пальцем в него в зеркале заднего вида – и звука не было. Мардж было жаль, что он не сбежал.

– Где Вати? – кричал Дейн. – Что с ним случилось? 
– Мардж была… – сказал Билли. – Ты слышал, что передал Вати сразу перед тем, как… – Слова иссякли, и он покачал головой и прикрыл рукой глаза. Умер – или, по самой меньшей мере, попал в заложники.
– Вати! – кричал и бушевал Дейн. – Опять! Еще один! Кракен!
Они – почти с презрением – миновали полицейскую ленту, не сбиваясь с шага, и вернулись в церковь кракена. Последние кракенисты выстроились в храме у огромного клюва, как послушные дети.
Лондонманты остались в грузовике, рассекали по близлежащим пригородам. Фитч и некоторые его последние коллеги находились в странной ситуации. Не одобряя стратегию войны, они тем не менее были к ней привязаны, зависели от ее успеха, раз она неизбежна. Так что, проиграв в споре, они могли только помогать победителям. Высшая степень коллективной ответственности. Они доставят лондонмантов, рвущихся в бой, на поле битвы.
Кракенисты могли ориентироваться только по легендам – в плане того, что с ними будет, когда они пойдут на эту войну, альтернативные после алтаря, видо– и вероизмененные. Полк инвалидов. Новоюродивых, готовых к укусу, уже ждали машины. Кракенисты прощались друг с другом. После этих объятий они поедут через Лондон на старую чернильную фабрику – в неловком молчании? Слушая радио?
Сильные культисты кракена подняли клюв, уперевшись ногами в пол с двух сторон. Они молились вслух.
– Это все? – спросил Билли.
Дейн кивнул. Немногих из верующих пришлось уговаривать долго. Билли посмотрел на Дейна.
– Ты решился, – сказал он.
– Да.
– Дейн… – Билли покачал головой и закрыл глаза. – Прошу… Тебя можно переубедить?
– Нет. Все готово? – спросил Дейн. Верующий до конца. – Тогда поехали.

73

Билли наблюдал последнюю в истории кракенскую мессу. Он сидел в конце церкви. Видел слезы и слышал благословления. Дейн сбивался, но трогательно повторял литургии, на которых давно уже не присутствовал. Осиротевшее стадо стало само себе пастухом. Билли ворочался на скамье и теребил фазер в кармане.
Паства пела гимны торпедообразным многоруким богам. Наконец Дейн сказал: «Ну ладно».
Некоторые добровольцы, выстраиваясь в очередь, пытались улыбаться. Один за другим они возлагали руки на кончик пасти кракена. Служители очень осторожно сжимали на их коже великий клюв. Дважды его крюк оставлял раны глубже, чем предполагалось, и правоверные вскрикивали. В основном надрезы были точными – рассекали кожу, выступала кровь.
Билли ожидал драмы. Раненные кракеном казались неуклюжими и большими, как будто занимали весь пещероподобный зал. Они обнимались и воздевали кровоточащие руки. Дейн – последний – положил в челюсть свою руку, и паства ее закусила. Билли не показал эмоций.
План был простым или тупым. Для хитроумия не хватало ни времени, ни числа, ни умения. У них было одно и только одно преимущество, а именно, что Гризамент не знал, что они знали, где он, или что они идут. У них оставался только элемент неожиданности. Комбинация «двоечка» – окольная и реальная атаки. Любой, кто задумывался больше чем на секунду, понимал, что первая – это диверсия. Так что они не задумывались.
У них имелся небольшой запас пистолетов, мечей, фишечных предметов разного вида. Они не знали, чем теперь был Гризамент. Очерниленный на бумаге, в жидкости? Однажды он уже избежал смерти. Огонь его иссушит – но оставит пигмент. Значит, отбеливатель. Его он вроде бы боялся. Они взяли бутылки. Их самым важным оружием стала бытовая химия. Некоторые надели опрыскиватели с отбеливателем на ремни, как громоздкие пистолеты.
– Ну, пошли, – сказал наконец Билли Дейну. Повел его к машине. Теперь за рулем был он. Даже обходился без подсказок и ехал как человек, который знает, что делает. Билли выглядывал в окно. Он не смотрел на Дейна: не хотел видеть перемен. Поглядывал на проносящиеся темные улицы; надеялся, что ангел памяти придет, но не было под качающимися безлистными деревьями, под пологами лондонских зданий стеклянно-костяной фигуры, не катился средь немногих ночных прохожих череп с банкой. Только бегущие люди, небольшие пожары.
– Господи, – сказал Билли. Как бы он хотел, чтобы вперед от фигуры к фигуре пронесся Вати, вернулся в хулахупщицу на приборной панели.
Он остановился возле заводского комплекса, который Дейн показывал на карте, у черных от ржавчины металлических ворот. Другие нападающие остановились где-то еще, в продуманно случайном порядке, небрежно вышли на позицию. Билли приложил палец к губам и предостерегающе посмотрел на Дейна. Слышались сирены, но не столько, сколько в теории требовали признаки пожаров и звуки насилия. Этой ночью лондонские родители не выпускали детей на улицу, лживо шептали им, что все будет хорошо.
– Как думаешь, где теперь самые преданные войска Тату? – спросил Дейн. – Кулакоголовые и… и люди из мастерской? – Он потел. Глаза нараспашку.
– Сражаются, – сказал Билли.
Вперед, в странную теплую ночь. За ними следовали некоторые самые сильные лондонманты. Дружина Сайры. В незаметном месте они залезли на многослойную стену здания и бочком двинулись по архитектуре. Следили за фабрикой так, будто та может что-то выкинуть.
За стеной был передний двор, где бурьяном правила брошенная машина. Фабрику окружала пустота. Насколько они видели, ничего не двигалось. Возможно, в одном из больших окон, выходящих на ничто, тьмы было на долю меньше. Стена, на которой они оказались, как гряда, упиралась в само здание: им не пришлось касаться земли. Билли показал на некоторых бойцов, показал, куда им идти.
Даже если бы Вати пришел с ними, он бы не смог для них шпионить: Билли видел, что глиняные фигуры на крыше разбиты. Свита Гризамента ослепила свою архитектуру. Билли достал из кармана фигурку Кирка. Поднял, как делал уже много раз с того жуткого и резкого зова ушебти, и прошептал имя Вати. Снова – ничего.
Билли показал. Дейн прицелился из винтовки, взятой из кракенского арсенала, в крохотное движение на крыше здания. Человек, положивший руки на поручень и наклонившийся в их сторону.
– Он нас видел, – сказал Билли.
– Он еще не уверен, – прошептал Дейн. Оружие дало в плечо. Человек молча упал.
– Вау, – сказал Билли.
– Блин, – сказал Дейн. Его трясло.
– Теперь у нас мало времени, – сказал Билли.
Кракенутые выходили из машин, двигались со странной нескладностью. Когда они выступили, началась диверсия.

Лондонманты появились, как и было условлено, с драмой. Армия каменной кладки. Те немногие из оставшихся, чьей фишкой было будить защиту города, сделали что могли. Подняли парахимией караул, волны патогенной тревоги. Стимулировали иммунную реакцию на фабричной территории. Пророждаясь из кирпичных углов; выходя на свет из просветов в подлеске; расплетаясь из разбитой машины – лейкоциты Лондона пошли в атаку.
Один был бродячей архитектурой; второй – мусорной марионеткой; третий – окном в другую часть города, дырой в форме монстра. Они двигались по городской материи, компактные и/или огромные. И шаги их были лаем собак и визгом тормозов. Один закинул аналог головы и издал боевой клич – холостой рев автобусного двигателя.
Он распахнул ворота на территорию. Самые отважные лондонманты вбежали внутрь. Подняли свое оружие или стрекала, чтобы направлять гигантских клеточных подопечных. За фабричными окнами было движение.
Из боковых дверей и из-за мусорных контейнеров вышли оружейные фермеры, стреляя и воздавая молитвы о плодородии. Из окна скакнули листы мятой бумаги в форме собачьего силуэта. На секунду Билли подумал, что их поддувают монстропасы, но рядом никого не было. Каждый клочок в этой волчьей тотальности помечали чернила.
– Господи, – сказал Билли. – Дейн. Это он. Он там везде. – На каждой частичке было достаточно чернильного наличия Гризамента, чтобы фишковать движение. Теперь, на грани своего назначенного апофеоза, он стал расточителен, нетерпелив. Волк из чернильной бумаги прыгнул на кричащую лондонмантку, и бумажные зубы рвали, как костяные.
– О господи, – сказал Билли. – Пора шевелиться. – Он поднял фазер и стал красться.
Под ним в стене переменился участок осыпавшегося кирпича, сжался в новую форму, стал древней дверью с давно выбитым замком, так что ее можно было открыть. Оттуда вышла Сайра, закусила губу и встала в стороне, а за ней вышли кракенутые. Билли видел тех, кого ущипнул щупальцевый бог.
Они стали сильнее, чем полагалось от природы. Они подбирали камни и метали. Они потеряли форму и менялись. По ним пробегали волны, их мускулы трепетали в направлениях, в которых не были предназначены расти. «Господи», – шептал он. Выстрелил в сторону здания слабой поднывающей молнией – рассеянно, не прекращая таращиться.
У одного выросли глаза архитевтиса – яростные черные круги заняли каждую сторону головы, сминая между собой все черты лица. Женщину расперло, ее тело стало мускулистым цилиндром с торчащими конечностями, абсурдными, но сильными. Женщина пронеслась вдаль, ускоренная своим новым сифоном, двигаясь через воздух, словно через воду, с волосами, развевающимися на морском течении в милях от него. Был мужчина, поднявший руки, на которых лопались волдыри, становившиеся присосками, другой был с кривым клювом на месте рта.
Они ворвались в оружейных фермеров и завихрение чернильной бумаги. Их драли пули, и они рычали, и кусались, и били в ответ. Человек с присосками с надеждой смотрел на внутренние стороны рук. Отметины пузырились в виде маленьких липучек, но руки остались руками. Билли следил за ним. Изумительно, да, но…
Но не божественная ли это издевка, что ни у одного из кракенутых нет щупалец?
Дейн не принял новую форму. Только теперь он оглянулся на Билли – и его глаза стали сплошь зрачками, сплошь темными. Охотничьих рук не отросло.
– Билли… – тонкий голосок из пластмассового человечка Билли.
– Вати! – вскрикнул Билли, привлекая внимание Дейна. Помахал фигуркой: – Вати!
– … Нашел вас, – сказал голос и снова закашлялся. Угас.
– Вати…
После секунд молчания Вати произнес:
– Первое, что я сделал в этом мире сам, – перестал быть этим рукотворным телом. Сделал раз – мог и второй. Меня застали врасплох, вот и все. Мне надо только… – повторный грубый анкераж в эксплуатационной кукле страшно его ранил. – Это единственное место, которое я нашел. Так часто в нем бывал. – Вати словно говорил спросонок – в том ничейном духопространстве между статуями, где оказался в коме. Он снова провалился в молчание.
– Черт, – сказал Билли, – Вати!
Больше ничего, а их время вышло. Билли поманил и прокрался вперед, и Дейн присел с ним на балконе под высоким окном фабрики, выходящим на последние приготовления Гризамента.

74

Зал кишел бумагой. Самолетиками и обрывками, драными клочками, целеустремленно шныряющими, измазанными чернилами. По помещению под ними была рассыпана старая машинерия – остатки печатных станков и резаков. Весь цех окружали многоэтажные мостки. Билли засек оставшееся ядро оружейных фермеров.
Там была и Берн – набрасывала текст, опускала взгляд и спорила, сама себе писала Гризаментом его ответ. У огромной кучи оторванных твердых обложек книг корпели над шестеренками техники, не обращая внимания на хаос, спрессовывая мокрую бумажную пульпу в гидравлической машине и собирая грязноцветную выжимку.
– Это библиотека, – сказал Билли. Мокрая рваная кракенская библиотека, низведенная до чернил. Он показал через стекло.
Все это древнее знание обливали раствором, чернила сочились со страниц, где только что были словами. Какая-то доля пигмента наверняка являлась остатками кофе, пятнами веков, хитином раздавленных жуков. Но даже так сок, что они собирали, становился дистиллятом всего кракенского знания. И Билли видел – надзирающую за преображением, на приподнятом помосте, в обычном огромном ведре – основу Гризамента. Плеск его жидкого тела.
Дейн кинулся на стекло и издал разъяренный вопль. Он излучал холод.
– Он приобщает это, – сказал Билли. – Или приобщается.
Этот жидкий шрифт насыщен. Жидкая тьма, которая была всеми секретами архитевтиса, гомеопатически запомнившая формы, что некогда принимала, – писаний, секретов. Метаболизируй их – и Гризамент будет знать о кракене больше любого тевтекса.
– Ускоряйтесь! – Они услышали из-за стекла Берн. Будто стекло истончалось, чтобы помочь им. – Пора заканчивать. Мы можем отследить животное, но нужно собрать все знания до последнего. Живей! – Бумага метелила, будто помещение наполнил вихрь.
О стекло рядом с Билли и Дейном расплющился обрывок с вершины шуршащей колонны. Чернила окинули их взглядом. Неподвижная секунда. Обрывок сорвался обратно по бумажной воронке. Остальные последовали за ним, смерч провалился в собственный центр.
– Пошли! – заорал Билли. Выбил стекло внутрь и выстрелил в бумажную бурю, но луча не было. Он швырнул мертвый фазер в гигантскую чернильницу, полную Гризамента.
Раздались выстрелы, и один-два прорвавшихся кракениста упали. Дейн не двигался. Билли услышал грохот и влажный удар по телу Дейна. Новая рана в его боку истекала черной кровью. Дейн взглянул на Билли глазами бездны. Улыбнулся совсем не по-человечески. Сделал себя больше.
Билли схватил пистолет с ремня Дейна, и его начала бомбардировать бумага. Налетел сгусток в виде кусающегося черепа. Он взмахнул бутылкой с отбеливателем и брызнул веществом дугой, словно расширяющейся саблей. Жидкость, где попадала, депигментировала. Он почувствовал среди запахов оружия запах отбеливателя – тот же аммиачный аромат, что и от архитевтиса.
Крики. Кракениста поглощала стая клякс Гризамента, со смертоносной игривостью обратившаяся в бумажного тигра. Билли поймал взгляд Дейна. Они что-то сказали друг другу глазами. Дейн перескочил через стену – и рана его совсем не замедляла. Он быстро упал, но не под самодурской властью гравитации. Бумага пыталась препятствовать, но, падая, он увернулся. Выстрелил и убил инженера. На пути вниз он разбрызгивал отбеливатель, целясь через инстинктивно отпрянувшую бумагу в Гризамента.
Прицел был хищнически метким. Но на пути встала Берн. Приняла жидкость на грудь. Та прорезала краски, словно обратная атака Поллока, на ее одежде поблекла полоса капель. Она сунула Дейну под нос старомодный распылитель духов и нажала на грушу.
Билли сжался. Стиснул кулак, напряг живот, натужил все, что умел. Ничего не случилось. Время не замерло. Берн брызнула темными парами в лицо Дейну.
Дейн пошатнулся. Его лицо стало мокрым от темно-серого цвета. Облако Гризамента. Дейн не мог не вдохнуть.
Его вырвало, он пытался вытошнить Гризамента. Билли прицелился в Берн из пистолета Дейна, хотя не представлял, как им пользоваться, но в любом случае она окунула пальцы в Гризамента и встряхнула перед собой. Воздух вокруг нее закрылся , и, когда он выстрелил, пуля срикошетила от ничего.
Дейн упал. По телу бежала рябь. Гризамент наполнял его, формировался в альвеолах. Писал сглазы изнутри легких Дейна. Билли смотрел, как Дейн умирает.

Бумажки облекли Берн сварливой бурей, как голодные птицы.
– Уверен? – услышал ее Билли.
Она вылила последнюю темную жидкость, сцеженную из кракенистской библиотеки, в Гризамента. Он вскружил. От такой быстрой дозы у него наверняка случится психическое несварение, но ему требовалась эта последняя капля тевтической мудрости. Ему нужно было понять добычу. Берн размешала его и разбрызгивала жидкость с мешалки вокруг. Стоило пигменту плеснуть на бумагу, как та бурлила быстрее. Старые высушенные кляксы Гризамента закрывались менее невежественными пятнами.
– Он где-то рядом! – крикнула Берн. – Найди его, пришли часть себя обратно и скажи, где он. Я принесу остального тебя. Иди!
Дейн, слава богу, перестал двигаться. Билли хотелось построить оставшихся кракенутых, смести оружейных фермеров и чудовищ из кружащей бумаги. Но в зале он видел хаос, видел разгром своей стороны. Он вылез обратно в окно.
Снаружи лондонманты и антитела стояли против оружейных фермеров и дьявола черной бумаги. Землю усеивали тела и пятна потревоженной перспективы – там, где пали функции Лондона. Кракенутые хрипели, как рыба на суше, или лежали неподвижно, обтекая соленой водой. Билли увидел одного в бою – с левой рукой, наконец-то заменившейся на пятиметровое охотничье щупальце, которое он подволакивал за собой и вскидывал для удара.
– Сайра!
Она улыбнулась при его виде, даже потрясенная войной. Она вытянула кусок Лондона, словно глину, в полицейский щит, присела за ним, перешла поле боя к Билли.
– Билли! – она даже обняла его. – Что происходит? – Дейн? – спросила она. Он покачал головой. Ее глаза очень расширились. Билли затрясло.
– Катастрофа, – сказал он наконец. – Мы не смогли подобраться. Гризамент просто… он уже добивает последние знания. Ну и где мой ангел-хранитель, а? – Он снова попытался заговорить со своей головной болью – как в последний раз, когда ангел был рядом, – но в этот раз это оказалась просто боль.
– Билли… – Это был Вати в кармане, нащупавший мутное сознание. Билли назвал его по имени.
– Он жив? – спросила Сайра. Раздался ошеломительный шум. Из крыши здания, как летучие мыши, устремилась стая бумаги в черных пятнах. Она бушевала по небу.
– Он уходит, – сказал Вати. – Он…
– Они все покрыты им; он может нафишковать еще больше, – сказал Билли. – Ему все равно. Мы его вынудили. Он идет ва-банк. Он ищет кракена, и, когда найдет, Берн его выдоит, и… – Они переглянулись. – Можешь их найти? Отправить сообщение в грузовик?
– Они лондонманты, – кивнула Сайра. – Как и я.
– Скажи им убираться. Скажи им… Стоп . – Билли поднял фигурку Кирка с глядящими на него пластмассовыми глазками. Билли думал и думал – как можно быстрее. – Вати!
– Да, – отозвался Кирк.
– У нас столько времени, сколько Гризамент ищет грузовик, – сказал Билли. – И ты видел, как Гриза много. Вати, я знаю, ты ранен, но ты можешь проснуться? Ты меня слышишь? – Без ответа. – Если он не очнется, – сказал Билли Сайре, – придется добраться самим, но…
– Куда? – спросил Вати. – Куда добраться?
– Как ты?
– Ранен.
– Ты можешь… можешь перемещаться?
– Не знаю.
– Сюда ты попал.
– Эта кукла… Пользовался так часто, что она уже как стул с вмятиной в форме моей задницы.
– Вати, что случилось?
Тишина.
– Я думал, что умер. Я думал, что твоя подруга Мардж… Там были Госс и Сабби. – Билли подождал. – Я ее чувствую . До сих пор. Сейчас. Я чувствую, потому что у нее все руки в пыли моего старого тела. Я могу это унюхать.
– Она была в Хокстоне.
– …должно быть… она сбежала от Госса и Сабби. – Даже в изнеможении голос Вати был благоговейным.
– Можешь до нее добраться?
– Того тела уже нет.
– На ней есть. – Билли схватил себя за перед рубашки, где мог бы висеть кулон. – Сможешь найти ее с помощью пыли? Попробуешь?
– Где Дейн?
Битва продолжалась – звуки магического смертоубийства.
– Они его убили, Вати, – сказал Билли.
Наконец Вати ответил:
– Что сказать?
Сайра шептала на уши Лондону, упрашивала и умоляла, несмотря на его страх этой ночью, передать сообщение своему бывшему учителю в грузовике. «У нас есть только скорость», – сказал ей Билли и объяснил, куда отправляться. Она вылепила из куска стены живую изгородь, сквозь которую протолкнулась на улицу.
Билли был несколько секунд в одиночестве – насколько это было возможно в остатках битвы и шума. Посмотрел обратно на здание, где умер его друг. Билли жалел, что не знает того щупальцевидного знака, которым желают покоя убитым бойцам кракена. Билли крепко зажмурился и сглотнул, и назвал Дейна по имени, и не открывал глаз. Эту церемонию он придумал сам.

75

Как спрятать от небес штуку размером с грузовик? Какое-то время Фитча защищала его нерешительность: неспособный ни помочь сражающимся братьям и сестрам, ни дезертировать, он оставался меньше чем в миле от поля боя и приказал завезти транспорт в туннель и там, в оранжевом свете ламп под асфальтом, включил аварийные огни, будто из-за поломки. И ждал, пока мимо проносились машины беженцев этой ночи. Когда Сайра отправила сообщение, Лондону не пришлось передавать его далеко.
Пока над их головами метались чернильные частички-разведчики Гризамента, она с Билли бежала к укрытию транспорта, мимо вертикальных полос птичьего помета и плакатов альбомов и выставок. «Встречай нас, – передала она. – Ты нам нужен». Пристыженный, Фитч раскочегарил двигатель и вытащил грузовик из норы на просматриваемые улицы.
Страницы, словно кто-то выдернул пробку из темного неба, сгрудились у грузовика. Пролетели через Билли и Сайру. Бумага была разумной, но вела себя, как оголодавшие стадные хищники, мотыльками билась о лобовое стекло. Встречая Сайру, Билли, немногих лондонмантов и по-кальмарьему неуклюжих укушенных, которые смогли сбежать, транспорт уже роился взбудораженной бумагой.
Господи боже, подумал Билли о том, что должны были заподозрить устрашенные местные за своими занавесками. Рядом с ним стояли два лондонманта и два кракенутых, все еще морфирующих в тевтические промежуточные формы. Они хлестали руками вокруг и разбрызгивали последний отбеливатель. Фитч распахнул кузов и кричал, чтобы они заходили. В единстве рыбного косяка бумага устремилась обратно к фабрике.
– Они приведут Берн и остального его, – сказал Билли. – Теперь, когда они знают, где мы, они придут. Надо ехать.
– Но куда? – спросил Фитч.
– Езжай, – сказал Билли. – Мы кое с кем встретимся.
– Ну, что думаешь? – спросила Коллингсвуд прикомандированного помощника.
– О чем? – спросил он. Они были одного ранга. Он не звал ее «мэм». Но шел туда, куда она говорила, и делал то, что она велела.
– Что теперь? Есть ограбления на примете? – рассмеялась она. Они ехали через морось, через скользкие темные и освещенные улицы, где люди все еще слонялись у круглосуточных магазинов, пока другие бежали от безбожных бандитских разборок.
– Не знаю, – сказал он.
– Давай просто вернемся в чертов офис.
В машине Мардж чувствовала себя в безопасности. Она следила за Полом. Его лицо было встревоженным, но смиренным. Он молчал. Говорила его татуировка. Мардж слышала ее придушенный гнев, страх, бессловесное рычание из-под рубашки.
– Все будет хорошо, – глупо сказала она Полу.
Услышала другое тихое бормотание. Огляделась. Слова доносились от шеи.
Мардж моргнула. Посмотрела на Коллингсвуд, которая продолжала поддразнивать коллегу. Мардж коснулась распятия. При контакте с грязными пальцами голос раздался снова, чуть сильнее.
– Эй, – сказал он.
Серебряный Иисусик шептал. Мардж отвернулась на жестокие ночные улицы – на то, что могло быть концом света. И вот теперь – посланник.
– Эй, – прошептала она сама и подняла крестик. Пол следил за ней. Она сосредоточилась на маленьком бородатом личике.
– Эй, – сказало оно снова.
– Ну, – сказала она, – что говорят на небесах?
– А? – спросил металлический Христос. – А, понял. Смешно. – Он закашлялся. – Приложи к уху, – сказал он. – Не могу говорить громко.
– Ты кто? – спросила она. Теперь за ней в зеркало следила и Коллингсвуд.
– Это опять Вати, – ответил он. – У меня сообщение, так что слушай.
– Я думала, ты умер.
– Я тоже так думал. Не мой руки. Билли от тебя кое-что нужно.
– Что у вас там? – спросила Коллингсвуд. – С кем болтаешь?
Мардж так безапелляционно подняла указательный палец, что Коллингсвуд даже послушалась. Крошечный мессия на цепочке долго ей нашептывал. Мардж кивнула, кивнула, сглотнула, сказала «ага», будто в телефонном разговоре. «Скажи ему «да». Наконец оставила крестик опять висеть на шее.
Вздохнула и закрыла глаза, потом посмотрела на Коллингсвуд:
– Нужно кое-куда съездить. Кое-кого забрать. – Пол сел прямо. Офицер нервно оглянулся.
– М-да, – задумчиво сказала Коллингсвуд. – Я смотрю, ты плохо вообще понимаешь тему с полицейским арестом , да?
– Слушай, – медленно сказала Мардж. – Хочешь нас закрыть? Закрывай. Но сперва оглядись и послушай меня. – С ближайшей улицы любезно раздался крик из драки. Мардж выждала паузу. – Мне только что поручили задание. Поручил Билли. Знаешь Билли? И еще этот маленький парень на шее, которого только что на моих глазах убил самый злой и страшный ублюдок. Который приходил за мной . И задание мне дали из тех соображений, что только оно может остановить конец света. Итак . Как думаешь, подождет пару часов твой рапорт об аресте? Что будешь с этим делать?
Коллингсвуд продолжала таращиться на нее.
– Госс и Сабби, – сказала Коллингсвуд.
– Значит, ты их знаешь.
– Были моменты, – сказала полицейская.
– Ну вот.
– У Вати только что был с ними махач?
– Он объяснил мне, куда ехать и что делать.
– Может, скажешь мне, что он сказал тебе, и мы все обсудим? – спросила Коллингсвуд.
– Может, в жопу пойдешь? – спросила без злобы Мардж. Говорила она так же устало, как себя чувствовала. – Оглядись и скажи, есть у нас лишнее время или нет. А может – слушай, просто сейчас набрасываю идеи. Может, сперва спасем мир, а уже потом  ты нас арестуешь?
В машине было молчание. Над ними – возбужденный плач сирены.
– Если что, босс, – вдруг сказал другой офицер, молодой человек за рулем, – мне ее план норм. Я – за.
Коллингсвуд рассмеялась. Подняла взгляд на небо над Лондоном, где корчились тучи.
– Ну да, – сказала она. – Неплохо бы увидеть завтрашний день. Мало ли что там. Но потом , – сказала она и покачала пальцем перед Мардж и Полом, – мы вас по-любому арестуем. Так что там за план?

– Вы еще кто? – спросила Мо перед своим домом, подняв метлу, как оружие. Деревья содрогались. Мардж выставила вперед распятие.
– Я вам не вампир, – сказала женщина.
– Да нет, боже ты мой, – ответила Мардж. – Знаешь Вати? Мы друзья Дейна.
– Господи твою налево, – сказала Коллингсвуд раввину Мо. – Мне тут что, злоупотребить полномочиями пару раз? Впусти и выслушай.
– Мы пришли за Саймоном, – сказала в коридоре Мардж.
– Плохая идея, Саймон еще проклят.
– Что поделать, – сказала Коллингсвуд.
– Нам остался всего один, – одно упорное мертвое «я». Мо колебалась. – Ему нужен покой.
– Да, – сказала Мардж. – А мне – отпуск на Мальдивах. Но надо – значит, надо.
– Она права, – сказала Коллингсвуд. – Арестованная дело говорит.
Когда они вошли, Саймон поднял глаза. Он был в халате и пижаме. В руках держал комочек пищащего меха.
– Мы друзья Билли и Дейна, – сказала Мардж.
Саймон кивнул. Из воздуха гневно раздалась слабая призрачная мелизма. Он покачал головой.
– Простите, – сказал он.
– Сообщение, – сказала Мардж. – Нам нужно, чтобы ты кое-что портировал. Для Билли. Не смотри на меня так…
– Но… я не могу. Поэтому я здесь . Это… как зависимость, – сказал Саймон. – Фишка – как наркотик. Я не могу снова скатиться, я…
– Бред собачий, – сказал Вати, слабо, но слышно.
– Давай я разложу тебе все по полочкам, – впервые заговорил Пол. Закашлялся. С его спины раздался стон, и призрак Саймона вторил своим стоном. Пол жестко чесался о косяк, пока спина не заглохла.
– Я только что совершил самую опасную хрень, что можно представить, самым ужасным методом в своей жизни, – сказал он. – Вати говорит, ты в это влез, потому что тебе заплатили и ты хотел спасти мир. Если бы Гриз раньше получил то, что искал… Так что спасибо. За это. Но ты все-таки поможешь . Фишки – не  наркотики. Тебя накрыло то, что ты умирал и не замечал, что умирал, снова и снова. Завтра можешь делать все, что хочешь. Но сейчас ты принадлежишь Лондону. Понял? Нужно портировать еще одну вещь. Даже не надо перемещать себя, больше никаких смертей. Ты это сделаешь. Я даже не скажу «пожалуйста».

76

Грузовик рокотал у всех на виду, под атакой основного ядра чернильной бумаги, которое оставалось в его воздушном потоке, чтобы следить за безудержным путешествием.
– Мы их не сбросим, – сказала Сайра. Теперь вела она. – Остается просто быстро доехать и сделать дело. Они нам ничего не сделают, в таком количестве. Проблемы будут, когда подоспеет весь Гризамент.
Наконец они добрались до улицы, которую запомнил Билли. На ней все еще стояла тишина, будто никакой войны не было. Из домов на них смотрели люди, торопливо прятались. Сайра нажала на тормоз у последнего, темного дома.
– Мы здесь? – спросил Фитч. В трейлере было душно и тесно. Последние лондонманты ждали у мертвого кракена. – Почему мы здесь? Что сделает море? 
Бумажки поднялись – маленький зловещий клин, – закружили. «Пошли вы», – одними губами сказал Билли, когда они заскользили над крышами прочь.
– Полетели за ним остальным, – сказал он. – Пошли, пошли. – Он застыл в приближающихся синих огнях. К ним жгла резину полицейская машина, с визгом остановилась. Вышла Коллингсвуд, и Билли уже открыл было рот, чтобы крикнуть Сайре уезжать, но тут услышал голос Мардж.
– Билли! – почти кричала она. Она вылезла и уставилась на него. – Билли…
Он побежал к ней, и они долго держали друг друга в объятьях.
– Слушайте, – сказала Коллингсвуд. – Это же просто загляденье.
– Прости, – сказал Билли. – Леон…
– Я знаю, – ответила Мардж. – Я знаю. Я получила твое сообщение. И второе тоже. Смотри, я привезла его. – В машине рядом с Полом сидел Саймон Шоу.

Увидев Пола, Фитч вздрогнул и раскрыл рот, но, очевидно, не знал, что сказать. Остальные лондонманты бросали на них неловкие взгляды. Фитч снова попытался вымолвить слово, и Пол просто покачал пальцем.
– Нам не о чем говорить, пока он в пути, – он указал. Как опавший лист на ветру, рядом кружил одинокий обрывок Гризамента. – Он идет, так что давайте поторопимся.
Наконец-то между Гризаментом и Тату будет почти что дуэль, подумал Билли. Хотя, скорее, между Гризаментом и Полом. Билли осознал, что какие бы ни были – или есть – у Фитча планы, Пол их больше не боялся.
– Блин, Билли, – сказала Коллингсвуд. – Приятель . Что за дурдом ты устроил? – Она подмигнула: – Не хотел к нам на работу – так бы и сказал.
– Офицер Коллингсвуд, – поприветствовал он. На секунду поймал себя на том, что ухмыляется ей. Она поджала губы:
– Так что за план, чувак?
– Пошли, – сказал Билли. – Надо шевелиться. Ты готов? – Саймон казался перепуганным, но кивнул. Они открыли грузовик, чтобы он уставился на аквариум кракена. Метаболизировал его позицию в голове.
– Молодец, – сказал Билли. – Знаешь, что надо делать?
Билли подготовил прошение в тексте. Это было длинное и подробное послание, запечатанное в стеклянной бутылке.
– Приступим? – сказал он Сайре и Саймону. – Нам нужно его разрешение.
– И координаты, – сказал Саймон. – Я же говорил, что не могу работать без точных координат.
Билли постучал по бутылке:
– Я написал. Все есть. Не паникуй.
Послание в бутылке умоляло:

«Ты сказало, кракен больше не твой. Прошу, ты должно нам помочь. Даже если он не из твоих – ради города, где ты провело уже столько времени, пожалуйста, мы просим тебя воспользоваться нейтралитетом и силой, как когда ты помогло против нацистов. Нам нужно безопасное место. Мы все слышали, что Тату не посмел в тот раз бросить тебе вызов, и нам снова нужно твое положение. На кону – всё , – писал Билли. – Нам бы только продержаться эту ночь. И защитить его. Мы в отчаянии». 

Он засунул послание в почтовый ящик.
Они молча стояли в темноте. Мимо кто-то проехал на велосипеде, скрипя педалями. Фитч и лондонманты ждали. Последние кракенутые прятали свои тевтические опухолевые дополнения в грузовике. Море внутри дома долго не отвечало на бутылку.
– Что происходит? – прошептал Саймон.
– Мы не можем торчать тут вечно, – прошептала Сайра.
Билли поднял руку, чтобы побарабанить в окно – чувствуя, что совершает кощунство, – но его опередили. Взамен что-то постучало изнутри. Медленное биение через занавеску. Нижний уголок ткани шевельнулся. Его медленно отодвигали.
– Оно нам показывает, – сказал Билли. – Чтобы ты видел координаты, Саймон. Делай, что должен.
– Твою мать, – сказала Сайра. – Похоже, это разрешение.
Занавеска обнажала уголок тьмы. За ней не было видно ничего, пока из глубины этой тьмы не показались движения – намеки в кромешности. Они приблизились, задержавшись в дюймах от стекла. Из тусклого света, который проливали в комнату уличные фонари, уставились прозрачные рыбы.
Они перебирали брюшными плавниками. Смерили Билли видными насквозь глазами. Пронеслась внезапность – что-то быстрое, с гадючьей пастью нараспашку, – и рыбешки скрылись. Шторы мягко заволновались.
В темной комнате загорался свет. Он двигался. Озарил грот. Комнату, полную моря. Гостиная – софа, кресла, картины на стенах, телевизор, лампы и столы, погруженные в зеленую воду, осваиваемые рыбой и водорослями. А свет был жемчужным отливом биолюминесцентных животных.
В гостиной – с мебелью вперемежку с кораллами – паслись морские огурцы. Течение теребило бахрому абажуров, и движению филигранно вторил перистыми пальцами анемон. Всюду плавала рыба, призрачно подсвеченная самой собой и своими соседями. Крошки с ноготок, угри с руку. У затонувшего музыкального центра в заклепках моллюсков длинноруким метрономом качался огонек размером с кулак. Билли уставился на горящий тик-так.
– Ты запомнил? – спросил он у Саймона с усилием. – Все что нужно?
– Придется вынуть воду, сразу перед началом, в правильной форме, – пробормотал Саймон. Он таращился и детализировал для себя пространство согласно своим странным техникам, доведенным до совершенства.
– Готово, – сказал он. Из какой-то темноты скользнула мурена, свилась вокруг ножки софы, сдвинула в новое положение, чтобы освободить место. – Ладно, – сказал Саймон. Закрыл глаза, и Билли услышал в воздухе бормотание последнего имбецильного мстительного призрака Саймона.
– Он знает, что я делаю, – сказал Саймон. – Он думает, что я отправлюсь туда сам. Не дает мне опять убить себя. – Он даже улыбнулся.

77

Шум бумаги.
– Они здесь! – Фитч высунулся из грузовика. – Гризамент! Он идет!
– Ты готов? – спросил Билли.
– Они идут ! – кричал Фитч. Воздух улицы наполнялся бумагой. Она исследовала палисадники. Налетела на грузовик, таращась глазами-кляксами.
– Что бы вы там ни делали, предлагаю поторопиться, – сказала Коллингсвуд.
Саймон подошел к аквариуму кракена и положил на него руки. Закрыл глаза. По фасадам домов двигались фары. Раздался знакомый покалывающий звук – перелив блесток. Звук колебался, и аквариума вдруг не стало.

Из дома раздался рокот. Из почтовой щели пролилась отрыжка воды. Уже не опираясь на аквариум, Саймон упал на колени.
– Большой, – пробормотал он. Поднял взгляд и улыбнулся. Его призрак взвыл.
Кракен был в посольстве моря. Билли, Саймон и Сайра уставились друг на друга.
– Мы что?.. – спросила Сайра.
– Готово, – сказал Билли.
– Охренительно поздравляю, – сказала Коллингсвуд. – Теперь будете так, вашу мать, любезны пройти в тюряжку?
– Он в безопасности, – сказал Билли. Вокруг бесилась и бесилась бумага. Машины подъехали ближе и остановились. Бумага сердито заколотилась о присутствующих, сворачиваясь в ракеты. Пол выставил грудь, словно это он, а не картина на его спине, был врагом чернил. Билли услышал знакомый голос. Откуда-то кричала «Черт возьми!» Берн, подойдя и увидев пустой грузовик.
– Нам пора, – сказал он.
Коллингсвуд увидела колонну последних войск Гризамента. Казалось, она взвешивала варианты. Другой офицер сбежал. «Ах ты хитрожопая скотина!», – крикнула она ему в спину. Ткнула в воздух в его направлении, и его ноги заплелись, и он упал так, что мог бы сломать нос, но она отвернулась, а он встал на ноги и побежал дальше. Она отпустила.
– Тебе выпала возможность арестовать Гриза, если хочешь, Коллингсвуд, – сказал Билли. – Рада?
– Вообще-то даже очень, да, братец. – Но не то чтобы она сдвинулась с места.
Сайра медлила. Саймон помогал Фитчу забраться в грузовик.
– Убираемся отсюда, – сказал Билли. Мардж и Пол тоже заспешили внутрь, пока авангард бумажек приставал к нему в превратной привычной вражде, принимая его за его украшение. Билли, Сайра и даже Коллингсвуд безмолвно направились к грузовику, но опоздали. Берн была близко, и она направляла две машины оружейных фермеров к большому транспорту.
– Черт , – сказала Сайра, оценив расстояние. На миг поймала взгляд Билли. Он чуть заметно кивнул, и она махнула грузовику отправляться. Тот соскочил с бордюра, хлопая задними дверями, пока из них все еще свисали изумленный лондонмант и Мардж – она протестующе кричала из-за оставшихся. Но вот грузовик скрылся – свернул, пропал. Саймон завопил, вскинув руки, как ребенок. Билли схватил его и потащил в сторону.
Сайра мяла рядом с ними стену и сделала замшелую обветренную калитку. Они убрались с глаз долой. Присели за оградой дома моря и крались, пока команда Берн и Гризамента подъезжала ближе, и готовились рассыпаться на улицах, стоит злой бумаге свернуть к ним.
– Они наверняка охренели от злости, – сказал Билли.
– Хорошие у тебя приятели, – сказала Коллингсвуд.
– Они уехали без нас , – сказал Саймон так громко, что Билли зажал ему рот.
– У них не было выбора, – ответила Сайра. – Это я им велела. Я их найду…
Они услышали громкий удар. Стена слабо сотряслась.
– Какого черта? – спросила Сайра. Переглянулась с Билли. Звук раздался снова. – О боже, – сказала Сайра. – Он же не настолько тупой, чтобы… Море?
Посмеет ли он? Они подкрались к углу и выглянули.
Суше никогда не одолеть море. Как продемонстрировал своей восхищенной свите Кнуд, волны неумолимы. Даже Тату, несмотря на конфуз, додумался уйти от этой конфронтации. Это просто неизбежное правило.
Но Гризамент явился переписать правила.
Перечеркнуть предсказания на стене, переписать правила, переработать чертежи – с помощью чернил из самого океана. Остановится ли он сейчас? Ему была нужна только эта ночь.
Вот почему, заглянув за кирпичную стену, Билли увидел, как в нетерпении буровится бумага, увидел, как Берн бережно несет большую бутыль с боссом, увидел оружейных фермеров на страже и как их коллеги колотят и колотят, как бандиты или полиция, во входную дверь.
Будучи редутом океана в Лондоне, этот дом был окружен талассическими фишками. Но отчасти оборона основывалась на уверенности, что она никогда не пригодится, а теперь атаку подкрепило неотступное сфокусированное волшебное внимание Гризамента. Берн прыснула им из кухонной спринцовки в механизм замка, на петли. В одном шаге от своего становления он транжирил свою сущность налево и направо. Он писал слабеющие заклинания внутри скважины. Новый напор сапогами.
– Нет, нет, – сказал Билли, изо всех своих сил стараясь что-нибудь придумать, набросать план, но вот оружейный фермер выступил и вломил сапогом в дверь – и она распахнулась . Распахнулась наружу и отбросила его, а за ней налетел поршень воды, гигантский соленый кулак.

Морская вода взорвалась в жухлом палисаднике, сшибая как кегли собравшихся нападавших. Окна на всех этажах дома провалились внутрь. Море скользнуло на дорогу, потащив своих обитателей. Скучились водоросли. Выволокло на улицу и на погибель фауну. Меж голых деревьев скорбно подергивались медузы, миксины, жирные глубоководные существа. Слепая акула размером с человека разевала бледные челюсти, безнадежно кусая машину. В соседних домах закричали люди.
Оружейные фермеры поднялись на ноги. Распинали рыбу, повыдергивали коряги и водоросли из промокших костюмов. Берн зашла внутрь с чернилами.
– Что делать? Что делать? – говорил Саймон. – Что делать? – Рухнул на колени.
– Убирай его оттуда, – сказал Билли. – Пошли куда угодно.
Саймон закрыл глаза:
– Я не могу, я… Его сдвинули. Координаты ни к черту, я не могу прицелиться.
– Ваши ведь скоро будут здесь? – обратилась к Коллингсвуд Сайра.
– И какого хрена они сделают? – торопливо спросила та.
– Что делать? – сказала Сайра.
Благодаря выпитой библиотеке Гризамент знал физиологию кракена. Берн достаточно проантисмертить плоть к жизни настолько, чтобы вытянуть реакцию страха – ради сепийного облака. Это все, что ему нужно, думал Билли.
– Сайра, – сказал Билли спокойно. – За мной.
– Бэрон, – говорила Коллингсвуд в телефон. – Бэрон, тащи всех. – Она сердито жестикулировала в знаке «погодите вы», но не помешала Билли, когда он полез по заднему фасаду, помогая Сайре за собой. Билли окинул взглядом сверху сад, замусоренный хламом и обломками дома.
– Давай нас внутрь, – сказал он Сайре.
Она надавила на заднюю стену, лепила кирпичи, сжимала до плоскости и прозрачности, создавая окно. Когда то поблекло до прозрачности стекла, они увидели за пленкой подводной слизи маленькую ванную. Сайра открыла проделанное окно. Она дрожала не просто от холода; она тряслась всем телом. Сайра приготовилась залезть, но заколебалась.
– Да твою мать , – сказала внизу Коллингсвуд и захлопнула телефон. Покачала головой, как из-за несмешной шутки друга. Раскинула руки и поднялась – не скакнула, а резко и изящно вознеслась на невозможные три метра или больше, приземлившись на выступе рядом с Сайрой и Билли.
Билли и Сайра уставились на неё.
– Ты, – сказала Коллингсвуд Сайре, – слабачка, слазь и держи за ручку слабака. Ты, – сказала она Билли, – лезь и говори, что к чему.

Внутри стоял дубак. Вонь ошеломляла – рыба и гниль.
Они оказались в типичной лондонской ванной: короткая ванна с душем, раковина и туалет, маленький комод. Поверхности были из белого кафеля под слоями серого ила, зеленой флоры, губок и анемонов, на внезапном воздухе превратившихся в комки. Пол дюймовым слоем покрывала вода с организмами – некоторые были еще слегка живы. У двери лежала малорослая рыба-луна – большущая, абсурдная штуковина, дохлая и чахлая. Ванну переполняла паникующая стайка рыбы. Что-то плескалось в туалетной чаше. Лазутчики прижали ладони к носам.
Дальше по коридору мебель перекосило завалом рыбных тел. Яркие краски пелагических видов, серые и прозрачные причуды пучин в курганах гекатомб. Существа с верхних этажей, где давление мягче и воду освещают потолочные окна.
Раздавались громкие приказы. Билли двинулся через бьющиеся тела. Ухватился за перила, оплетенные ламинарией.
Внизу из кухни в гостиную вела дверь с углами, сглаженными морем. Пол усеивала битая посуда. В раковине трепыхался осьминог. Билли видел его, но не чувствовал родства. Из соседней комнаты слышались приглушенные звуки.
– Их там до фига, – сказала Коллингсвуд.
– Надо туда попасть, – прошептал Билли. Они уставились друг на друга. – Надо.
Она задумчиво цыкнула.
– Дай секундочку, Билли, – сказала она. – Ладненько? Уяснил?
– Что ты… – начал он. Коллингсвуд подняла бровь. Билли кивнул, приготовил пистолет, взятый у Дейна.
– Если я все поняла правильно… Разлей его, – сказала она. – Уяснил, Билли? Не будь неудачником всю жизнь. – Коллингсвуд поджала губу и выбросила пальцами знак – что-то родом из музыкального клипа. – Ист-Сайд, – сказала она.
Коллингсвуд вышла в коридор, к главной двери в гостиную. Он услышал, как она что-то делает: какая-то фишка, какой-то шум, какой-то неестественный удар. Услышал, как раскрывается дверь, переполох, «Не пускайте их!» голосом Берн, топот ног Коллингсвуд к двери и на выход. Билли вышиб ногой другой прогнивший вход с оружием на изготовку.

78

В грот – в приемную моря. Билли был абсолютно спокоен.
Он вошел со взрывом наростов на стене. Всюду коралловые конструкции, все просолено, неподвижная большая рыба. В углу лежала огромная обмякшая туша, которую Билли не мог разглядеть, хотя видел, как из мясной кучи на него смотрят глаза. Оружейные фермеры ушли из комнаты на охоту за Коллингсвуд.
Здесь был кракен в своем аквариуме, уже опустевшем, не считая тонкого слоя консерванта. Здесь была Берн – с какой-то книгой по злой магии под мышкой, бутылкой Гризамента в руке. Из шкуры кракена торчал огромный шприц. Берн щекотала – каким-то неприличным на вид способом стимулировала мертвое животное.
Кракен двигался .
Его пустые глазницы дернулись. Животное перевернулось с плеском остатков формалина пополам с морской водой. Его конечности вытягивались и расплетались, слишком слабые, чтобы биться, но кракен был жив – или немертв. Зомби. Нежить.
В панике из-за внезапного окончания смерти он струил темно-черно-серо-бурые чернила. Они брызгали по внутренностям аквариума и наливались в той финальной жидкости, где лежал кракен.
Билли увидел, как Берн потянулась за шприцем. Увидел ее движение. Выстрелил. Емкость с Гризаментом взорвалась.

Берн закричала, когда стекло, чернила и кровь от посеченной руки разлетелись перед ней, убежали сквозь ее пальцы. Чернила разбрызгались по полу, растворились в течениях пустеющего дома. Вошел оружейный фермер и уставился на Берн и стекающие по ней чернила. Билли проревел триумфальное «ха-а-а!» и отступил обратно на кухню.
– Коллингсвуд! – закричал он.
– Что? – услышал Билли. Он заглянул в дверь и увидел, как кракен шелохнулся.
– Попал? – прокричала она.
– Попал!  – Билли задыхался от восторга. – Я его разлил, он…
Берн нашептывала над аквариумом. Она обтекала, выжимала чернила, пропитавшие одежду, в чернила кракена.
– Блин, – сказал Билли. Уставился. – А сколько нужно…
Ему ответил мир.
«А сколько нужно Гризамента, чтобы он соединился с чернилами кракена? Чтобы впитать его силу?»
Мир показал: немного .

Большая часть Гризамента бесилась бессловесной жидкостью, пока его еще больше рассеивали шаги. Но визирь выжала из себя всего стаканчик его, распухшего от кракенистского знания после голодного обучения, сцедила в аквариум. Он плескался и сливался. Он, чернила, мешался с чернилами кракена – две жидкости становились единой и менялись.
Жижа в аквариуме забулькала. Зомби-спрут трепыхался, корчился и упирался в плексиглас. Чернила пенились.
Билли поспешно выстрелил в аквариум. Простреливал насквозь, разбивал сегменты, пули попадали по плотному телу кракена. Но жидкость внутри не вытекала в отверстия. Удерживала аквариумную форму вопреки гравитации. Из двух сочетающихся чернил – сгоревшего человека и кракенского текста – взбалтывалась и взбивалась сущность. Голос, сделанный из бурления, рассмеялся.
Темная жидкость поднялась. Столб – человеческая фигура, которая смеялась и показывала пальцем. Которая воздела обе руки.
И начала переписывать правила.
Так что скрывавшая Билли стена исчезла. Не рухнула, не улетучилась, не рассыпалась – ее просто никогда там и не было. Она была от-, она была раз-. Теперь кухня была частью гостиной, без раковины и столовых приборов, полная кресел и шкафов, мокрая от остатков моря.
Пистолет в руке Билли пропал. Потому что Гризамент написал, что в этой комнате нет оружия. «О господи», – попытался сказать Билли, и чернила Гризамента написали поперек его сознания «нет». Даже не Богом – он был самими правилами, что написал Бог. Оружейные фермеры запнулись. Берн смеялась, взлетела в воздух, притянутая любимым боссом.
Билли почувствовал, как устанавливается что-то очень опасное и забытое – всюду закрывалось что-то открытое; история начала поддаваться чужой воле. Он почувствовал, как что-то готовится переписать небо.
Чернила собрались в сферу, зависли над аквариумом. Их нити принимали форму слов и меняли мир. Писание в воздухе.
Кракен смотрел на Билли отсутствующими глазами. Двигался. Содрогался. Он не боялся, как видел Билли, не злился. Не лез в бутылку. Где же его ангел? Где его стеклянный герой?
Это фиаско . Он чуть не рассмеялся из-за этой странной формулировки. Это катастрофа, это бедствие, это – слово почему-то не выходило из головы – фиаско .
Он открыл глаза. Это слово значило «бутылка».
«Это все метафора, – вспомнил Билли. – Убеждение».
– Это не кракен, – сказал он. Чернильный бог не слышал его, и он повторил, и все внимание в мире, позабавившись, направилось на него. – Это не кракен и не спрут, – сказал Билли. Безглазое существо в аквариуме выдержало его взгляд.
– Кракен есть кракен, – сказал Билли. – Он тут ни при чем. А это?  Это экспонат . Я знаю. Я сам его сделал. Он наш.
По лицу Берн пробежала тревога, она развернулась к нему вокруг своей оси. «Бутылочная магия», – подумал Билли. Чернила содрогнулись.
– Дело в том, – говорил Билли рублеными адреналиновыми обрывками, – дело в том, что кракенисты думали, будто я пророк кракенов, из-за того, что я сделал, – но я никогда не был пророком кракенов. На самом деле я… – даже если по ошибке; даже если из-за недопонимания, перевранной шутки; даже если говорить в духе «может, хоть это сработает?»; ну, а как вообще избираются мессии? – На самом деле я пророк бутылки , – со случайной силой стекла и памяти. – Так что я знаю, что это такое.
Возле Билли опять была раковина, и возвращалась стена – по несколько дюймов. Бутилированный кракен хрипел сифоном. Стена росла.
– Это не животное и не бог, – сказал Билли. – Это вообще не существовало, пока я за него не взялся. Это мой экспонат.
Новые правила перечеркивались. Билли чувствовал сопротивление. Видел, как стена скукоживается и опять растет, есть и не есть, была и анти была; он то мог стоять, то нет; он чувствовал, как меняется и перерабатывается самодолбаное небо , пока строчились и стирались инструкции в писательской дуэли пера и ластика, где сознание Гризамента – напоенное новой кракенской силой, чернильной магией, – боролось с обросшей щупальцами штуковиной, которая являлась совсем не кракеном .
Экспонат прижал конечности к аквариуму. Присоски вакуумно прилипли к пластику, огромное тело меняло позу. Оно вовсе не пыталось выбраться – ведь там было его место .
Билли все-таки стоял.
Это Билли родил на свет его сознание. Это был Architeuthisdux . Экспонат, изнывающий без консерванта. Парадокс в форме кальмара, но не океаническое животное. Архитевтис, впервые понял Билли, не был неопределимой штуковиной на глубине: он был только самим собой. Архитевтис – это человеческий термин.
– Он наш, – сказал Билли.
Чернила – могучая магия; тут Гризамент не ошибся. Но Вселенная услышала Билли, и он говорил убедительно.
Может, если бы Гризамент собрал чернила напрямую у тех обитателей впадин, а не у существа в банке, в рассоле, на учете, сила была бы столь многогранна, сколь он планировал. Но это – чернила архитевтиса, а архитевтис приучен подчиняться Билли.
– Это экспонат, и он есть в наших книгах, – сказал Билли. – Это мы его написали.
Чернила в замешательстве бушевали друг против друга. С их битвой гнулась Вселенная. Но как Гризамент смешался с чернилами, так и они смешались с ним; как он черпал их силы, так и они черпали его. А большая часть Гризамента разлилась: их было больше, чем его. Это были чернила экспоната на учете гражданина Лондона – на карандаше Билли, – и часть за частью они метаболизировали чернильного человека. Стена снова поднималась, а Берн опустилась на пол.
Гризамент испустил страх, потрясший дом. Выскользнул из своей личности, как и весь остальной он, – в ручьях, в отливе, в стоках. Его переписали. Его стерли чернила, которые, победив, в удовлетворении от момента вернулись к своей бездумной форме и пролились из воздуха темным дождем.

Вернулась стена. Вернулась кухня. Мокрый дом снова был полон дохлой рыбы.
– Что ты наделал? – кричала на Билли Берн. – Что ты наделал?
Ощущение – всякое ощущение Гризамента – пропало. Остался только немертвый архитевтис, все еще шевелившийся, вонючий, химический в своем аквариуме: несчастная шкура шелушится, несчастные щупальца трепещут, весь облит чернилами, которые теперь были не чем иным, как темно-серо-бурой жидкостью.

79

Оружейные фермеры бежали. Зачем бы им оставаться? Берн осталась. Зачем бы и куда бы она делась? Она сдалась Билли и обезоружилась. Водила по воде на полу пальцами.
– Неплохо, дерзкий парень, – сказала Коллингсвуд.
Он сел, привалившись спиной к обтекающим стенам. Лондон в безопасности, без конца думал Билли, уже не жертва космического текстового тоталитаризма. Он слышал, как входят Сайра и Саймон, завидев бегство врага. Коллингсвуд повернулась к ним.
– Так, ну все, никому не двигаться, – сказала она. – Это полиция. – Все уставились на нее. – Да лан, я же подкалываю, – сказала она. – Что случилось-то, Билли? Господи, ты глянь на эту хрень. Она еще и шевелится , на хрен. – Архитевтис вяло корчился.
Коллингсвуд лениво взяла Берн за руку – та обмякла и не пыталась сопротивляться.
– Где твой призрак? – спросил у Саймона Билли.
– Кажется, пропал. – Они услышали сирены, шуршание колес по мокрой от моря дороге. Полиция приехала к дому, не так уж и затянув с появлением.
– Привет, Бэрон, – сказал Билли, когда с пистолетом в руках, моргая при виде морских разрушений, вошел Бэрон. Он со своими офицерами уставился на подергивающегося кальмара, изможденных бойцов.
– Билли, – сказал Бэрон. – Билли, мать его, Хэрроу, чтоб мне провалиться…
– Босс, – сказала Коллингсвуд и отвернулась от Бэрона. – Вижу, приехал. – Она закурила.
– Что за чертовщиной ты занималась? – спросил Бэрон.
– Тебе кратко или подробно? – спросила Коллингсвуд.
– Варди нет? – спросил Билли. Бэрон пожал плечами.
– Ты пойдешь со мной, Билли.
– Во-во, так его, босс, – сказала Коллингсвуд. – Покажите им.
– Кончай, Кэт, – ответил он.
– Я пойду, – кивнул Билли. – Главное, дайте выспаться.
– И что обо всем этом подумает быт? – спросил Бэрон.
– Коллингсвуд предоставит вам отчет, – сказал Билли.
– Это вряд ли, – сказала она, оглядывая комнату, прищуриваясь, принюхиваясь, фишкуя. – Погодите.
Билли подошел к архитевтису. Бэрон наблюдал и не мешал. Билли зашептался с ним, словно это был шкодливый пес.
– Привет, – сказал он консервированному восьмиметровому многорукому новорожденному, ползающему в лужах консерванта, вспенивая их хватательными неживыми щупальцами, изнывая без влаги.
– Это еще не конец, – сказала мертвым голосом Коллингсвуд.
– Слушай, – сказал Билли архитевтису. Тот корчил щупальца толщиной с запястья. – Ты справился. Уберег нас.
Ответом был хлюп. Коллингсвуд глубоко дышала и смотрела на Билли с каким-то раздерганным выражением. Сайра хмурилась. Билли снова услышал влажный звук.
Это была жирнющая куча рыбного мяса, которую он заметил ранее. Он увидел ее светящиеся глаза. Что-то мотнулось с боку на бок. Перед ним был цератиевидный исполин, огромный удильщик, задыхающийся на суше под собственным весом. Тот силился раскрыть кривозубую щель пасти. Смотрел, как подходит Билли, и снова махнул своим органическим плевком – своей приманкой, еще светящейся наживкой на отростке изо лба длиной с конечность. Она болталась из стороны в сторону. Рыба что, пыталась заманить Билли в пасть, хоть и тонула на воздухе?
Нет. Движение плоти-приманки не напоминало припадочные колебания мелкой морской жизни, которые рыба обычно имитировала для охоты. Она метрономила вовсе не с рыбным движением, а с человеческим. Говорила на его языке. Движение наживки напоминало наставительное покачивание пальцем. Билли сказал экспонату-архитевтису «ты нас уберег», а море отвечало «нет, нет, нет, нет, нет».
– Какого черта? – прошептал Билли.
– Что это означает? – спросила Сайра. – Что происходит?
– Это еще не конец , – сказала Коллингсвуд. – Ох, срань болотная. – У нее текла кровь. Из глаз, из носа, изо рта. Она сплюнула с кровью сигарету. – Оно только что подобралось говножопно близко.
Билли закрыл глаза. Он дрожал – превентивная аллергия на грядущее.
– Оно все еще… – сказал он. К его шоку, он почувствовал, как ему заламывают руки. Его сковал Бэрон. – Вы из ума  выжили? – спросил Билли. – Все сейчас сгорит .
– Захлопни говорилку, ты, – сказал Бэрон. Показал своим людям арестовать и Сайру.
– Ох, сейчас что-то херакнет, – сказала Коллингсвуд. – Босс, не тупи.
Экстрасенсы по всему ересиполису молились о том, чтобы они ошибались, молились о наступлении чего угодно, кроме этого горелого ничто, которое быстро приближалось.
– Отпустите, – сказал Билли.
– Бэрон, стой, – сказала Коллингсвуд.
– В этом никогда  не было логики, – сказала Сайра Билли. Они уставились друг на друга. – Какими бы ни были сильными чернила кракена, не может быть, чтобы они могли… положить конец всему . Огнем. Даже если бы Гризамент захотел, а зачем?..
– Босс , – сказала Коллингсвуд. – Дай им секунду .
– Из-за чего все остановится? – говорила Сайра. – Огонь, спрут и…
Билли уставился, и задумался, и вспомнил. То, что он видел и слышал, моменты из давних и давних недель.
– Заканчиваешь, чтобы начать заново, – сказал он. – Начать с начала. Так что сжигаешь в обратную сторону. Это не конец… Это перезагрузка.
– На выход, – сказал Бэрон. – Шевелись, Хэрроу.
– Как? – спросила Сайра у Билли.
– Надо сжечь то, что сподвигло мир пойти в ложном направлении. Если хочешь включить другую программу. О боже мой, спрут вообще был ни при чем… он случайная жертва . Все началось с нас. С вас. Фитч повторял, что оно все ближе, чем сильнее вы пытались защитить кракена. Вы привлекли к кракену внимание. – Раздался напряженный звук. Все подняли взгляд. Натягивалось небо, готовое прорваться пламенем.
– Сколько до Центра Дарвина? – спросил Билли. – Сколько до музея? 
– Шесть-семь километров, – сказала Коллингсвуд.
– На выход, – бестолково сказал Бэрон.
– Слишком далеко… Бэрон, ты можешь связаться… Надо кого-нибудь послать…
– Заткнись, а то применю перцовый баллончик, – сказал Бэрон. – Меня это уже достало.
– Босс, завали , – сказала Коллингсвуд. Покачала головой. Показала на Билли, и Бэрон возмущенно заморгал, вдруг потеряв дар речи. – Что ты хочешь сказать, Хэрроу?
Когда лондонманты узнали о плане Гризамента, когда Эл Адлер, почитая традиции и правила, к которым его приучил босс, пошел за предположительно бесполезным прочтением будущего, появилось что-то новое. Новое окрепло, когда украли кракена и альтернативы сузились. Но уже после  того, как на охоту за этим новым вышли ангелы памяти, его разум, метасуть, стала достаточно великой.
– Почему ангела памяти здесь нет? – спросил Билли. – Он же, типа, мой ангел-хранитель, так? Он хочет меня защитить, так, и победить это чертово пророчество, так? Тогда почему его здесь нет ? Что у него за дела поважнее?
Билли точно знал, где находился и что и кому показывал, когда началась последняя фаза. Он понял, что это было за конкатенатное развитие, которое сделало море – бульон жизни – тем, что оно есть, и почему оно чувствовало себе угрозу. Он знал, что происходит и почему и от чьей руки, и не мог доставить других туда, где нужно оказаться, и не мог объяснить быстро.
Ему нужно было в Центр Дарвина, сейчас. «О боже », – выдохнул он и обмяк и опять выпрямился. Удильщик перестал двигаться. Билли мысленно распрощался со всем.
– Саймон, – сказал он. – Саймон! – приказал он. – Ты знаешь координаты Центра Дарвина. Его сердца. Отправь меня туда – сейчас. Сейчас.
Саймон заколебался. Бэрон вскинулся и не смог сказать ни слова.
– Но ты же знаешь, что это значит. От этого я и…
– Отправь. Меня. Туда . – Этому голосу Саймон не перечил. Билли попытался быстро поймать взгляд всех. Сайра – начинающая понимать, пораженная. Саймон – несчастный из-за совершения нового убийства. Бэрон – откровенно кричащий, но совершенно неслышно. Коллингсвуд ему кивала, словно прощаясь с солдатом на войне.
Переливающийся звук помех, приглушенный возглас Билли – последнее, что он сделает в жизни, – и свет окутал его изнутри, поблек, и он пропал, и вот Бэрон уже хватал пустоту.

80

И запах моря (как будто) развеялся, вдруг сменившись на химический. Перед глазами Билли переливался свет, отличавшийся от того, каким (не) был в глазах моментом ранее. Он знал, что ничего не помнит, что с этими образами он родился. Но сейчас он об этом думать не будет.
Он был в аквариумном зале, в Центре Дарвина. Напротив него, за двумя рядами стальных аквариумов, стоял Варди. И он повернулся.
Билли успел заметить, что рабочая поверхность перед Варди заставлена флаконами, пробирками и мензурками, булькающей жидкостью, гальваническими элементами. Успел заметить, что Варди целится в него из пистолета, и упал. Пуля прошла над ним, разбив бутыль высотой по пояс с консервированными обезьянами. Они опали, расплескался вонючий консервант. Билли подергался в наручниках, которые до сих пор (так сказать) его сковывали. Он оставался ниже уровня стали и полз. Еще выстрел. Пол перед ним забрызгали стекло и формалин, и на пути шлепнулся препарированный дельфиненок.
– Билли, – сказал Варди голосом мрачным, отрывистым – своим обычным. Это могло быть утверждение, приветствие, проклятье. Когда Билли попытался подползти ближе, пуля испортила еще один экспонат. – Я тебя убью, – сказал Варди. – Ангел памяти меня не остановил – ты не сможешь и подавно.
Послышался лепет, тонкие писклявые ругательства. В щелях между мебелью Билли увидел маленькую буйную фигурку на боку. Это был мнемофилакс: тело – бутылка с формалином, костяные руки и когти, голова-череп, щелкающая зубами, как сторожевой пес. Он был под стеклянным колпаком. Варди даже не потрудился его убить. Ангел столько раз приходил и уходил, так часто появлялся и распылялся, что стал крошечным. Пробирка размером с палец годилась на одно насекомое, а конечности были чем? Мышиными лапками? Венчавший череп – от какой-то карликовой игрунки. Шутка, крошечный одушевленный неудачник, как из мультика.
– Что ты сделал с пиро? – окликнул Билли.
– Коул цел и невредим, – ответил Варди. – Сделал все, как я сказал, – а ты бы не сделал, если бы тебе терпеливо объяснили, что твоя дочь под моей опекой?
– Значит, ты получил, что хотел. Временной огонь.
– Благодаря им двоим – да. – Варди снова выстрелил и испортил восьмилетнего карликового крокодила. – Я пробовал разные версии, и кажется, все готово. Оставайся на месте, Билли, я слышу каждое твое движение.
– Ката…
– Катахронофлогистон. Заткнись, Билли. Я скоро закончу.
Билли съежился. Это он подкинул Варди идею. Пророчество родило само себя. Оно зацепило Билли, Дейна и его друзей потому, что они обратили на него внимание, – словно болезнь, патологическая машина. Он безмолвно обругал пророчество. Вот с чем боролся ангел памяти – с этой несомненностью, стремящейся к состоянию факта. Если что-то напророчено, то року все равно, что именно. Звон – филакс подскочил и ударился черепком о внутренность заточившей его банки.
Снова раздался звук портирования. Тени и отражения изменились. На свое законное место, откуда его украли, вернулся архитевтис в аквариуме. Билли уставился. И снова безглазая штуковина как будто смотрела на него. Корчила свои свивающиеся зомби-конечности. «Какого хрена?» – подумал Билли.
– Ты его оживил? – спросил Варди. – Для чего?
– Варди, пожалуйста, не надо, – сказал Билли. – У тебя не получится, это не может получиться. Все кончено, Варди, ты уже продолбал своего старого бога.
– Возможно, и… – сказал Варди; от его верстака раздался звук возгорания, – не получится. Возможно. А возможно, получится. Ты не прав – продолбал, как ты выражаешься, не я, а бог, и я не могу простить за это трусливого ублюдка. Попытка, черт подери, не пытка, считаю я.
– Ты правда думаешь, что они настолько могущественные? Насколько символические? – Билли продолжал ползти.
– Все это вопрос убеждения – насколько тебе, полагаю, уже известно. Все это  вопрос обоснования аргумента. Вот почему меня не слишком заботил Гриз. Ты сейчас оттуда, от него? При такой-то категориальной ошибке в его плане… – Варди покачал головой. Билли спросил себя, как давно тот догадался, что задумал Гризамент и как именно догадался. – Но началось все с них . Вот начало всех споров.
Билли подкрался к реальным целям временно́го огня, к реальному субъекту хищного пророчества. Не кальмар – и никогда не кальмар, который был лишь случайной жертвой, пострадавшей из-за близости. А другие обитатели зала, в непримечательном шкафу, как и любой другой экспонат, образцовые и парадигматичные. Консервированные животные из путешествия Дарвина на «Бигле».

Вот пламенная перезагрузка. Установка нового мирового обеспечения.
Он вспомнил меланхолию Варди, его гнев  и то, что однажды сказала Коллингсвуд. Она была права. Трагедия Варди заключалась в том, что его веру победили факты, и он не мог не тосковать по этой вере. Он не был креационистом – уже давно, много лет. И для него это стало невыносимо. Ему оставалось только мечтать, чтобы его прежняя ошибка была истиной.
Варди не хотел изничтожить идею эволюции: он хотел отмотать сам ее факт. А за эволюцией – этим ключом, клином, истоком, – последует и все остальное: пресно вульгарное, условное, слабое безбожие, за которым не стояло абсолютно ничего, кроме – как это ни раздражало – правды.
И Варди убедился – и пытался убедить город и историю, – что в этих-то созерцаемых экспонатах, в этих поблекших животных в старинном консерванте и явилась на свет эволюция. Чем была бы эволюция, не заметь ее люди? Ничем. Даже не деталькой. Разглядев ее, Дарвин сделал так, что она есть – и была всегда. Эти штучки с «Бигля» раздуты.
Варди сжег бы их до небыльности, размотал бы сплетенные Дарвином нити, испепелил бы факты. Вот стратегия Варди, чтобы помочь своему нерожденному богу – карающему и милосердному буквалистскому богу, о котором он читал. Он не мог сделать так, что тот победит, – битва уже была проиграна, – но он мог сделать так, что тот победил . Жечь эволюцию, пока ее никогда и не было, – и перезагруженная Вселенная и населяющие ее люди могут оказаться созданными, как всегда и полагалось.
Эта ночь стала той самой ночью только потому, что такой ее назначили Билли и его товарищи, когда спровоцировали войну конца, эти хаос и кризис. Так что Варди знал, когда действовать.
– Не получится, – снова сказал Билли, но сам чувствовал надрыв времени и неба, и казалось, что очень даже получится. Чертова Вселенная пластична. Варди занес «коктейль Молотова».
– Смотри, – сказал Варди. – Бутылочная магия. – Наполненная флогистоном, который он принудил сделать Коула с помощью его неискушенной дочери, угрожая ее жизни. Горючее тахионное пламя. Оно ревело с нарастанием, освещало лицо Варди.
Он поднес его ближе, и свечение озарило маринованных лягушек в склянке. Они шевельнулись. Они съежились в тепле, опаляющем время, вжали лапки в тушки. Стали мизерными – нескладными длиннохвостыми безногими головастиками. Он держал пламя так, что оно лизало стекло их склянки, и через секунду нагревания та разлетелась на песок и расплескала головастиков. Падая, они отматывались, лишались бытия и съеживались, и не были никогда, и на пол упало ничто – ничего не упало.
Варди повернулся к полке с экспонатами Дарвина и поднял руку.
Билли встал на ноги. В голове было только одно: «Не так». Он попытается разлить огонь. Возможно, это обратит жизненный цикл прочного пола, сепарирует резину, вернет химикаты к форме элементов. Но его руки скованы за спиной, а сам он слишком, слишком далеко.
– Нет! – прохрипел окровавленный Билли.
Тени, пролитые пламенем, плясали на этикетках, надписанных Чарльзом Дарвином. Билли распластался, как камбала. Хекнув от религиозной радости, Варди швырнул времяопасный снаряд.

Тот летел и вращался на лету. У Билли были скованы руки. Но в этом помещении не было недостатка рук.
Воскресший экспонат-архитевтис выстрелил своими длинными охотничьими конечностями через весь зал. Последняя охота. Он поймал бутылку. Выхватил из воздуха.
Варди уставился. Он возопил во гневе.
Временной огонь коснулся шкуры архитевтиса и обжег. Вторая охотничья лапа зомби-кальмара, тяжелая от формалина, захлестнулась вокруг талии Варди со звуком «хлобысть». Обвила. Метнула бутылку себе в рот. Варди взвыл, когда и короткие конечности приняли его в объятья.
Варди кричал. Временной огонь ревел и распространялся. Спрут уменьшался. Руки и ноги Варди укорачивались.
Спрут смотрел на Билли. Тот так и не смог облечь в точные слова, что было в том взгляде, в тех внезапных глазах, что именно ему транслировал бутилированный экспонат, – но это было братство. Не служение. Он не подчинялся , а делал то, что делал, сознательно – сделал подарок и взглянул на прощанье.
Временной огонь уменьшил его еще больше, счистил мертвизну со шкуры, разгладил. Самоотверженное самолюбие. Кем были бы он и его собратья без эволюции? Собратья этого существа – не глубоководные боги: оно жертвовало собой не ради кракенов, но ради видов  – всех экспонатов и экземпляров всех форм и размеров, этих заспиртованных богов науки.
Аквариум ревел от огня. Плоть сгорала. Последняя сумятица сопротивления. В силуэтах, в свечении Билли видел, как ребенок кричит от взрослой ярости на маленького спрута длиной с руку, который его оплел. Оба горели. Затем оба, все еще в борьбе, стали жаркими эмбрионами, спутались и застыли в гротескном протоплазменном перемирии – и пропали дотла.
Стенки аквариума, прежде чем успели разбиться, ввалились внутрь тлеющими кристаллами руды и химикатами, а потом атомами.

81

Ослабло последнее пламя. Свет пожара пропал. Лишь свечение флуоресцентных лампочек.
Что-то сморщилось опалилось и расплавилось и с напористым вздрыгом заросло. Неидеальное исцеление, но исцеление. Огромное, эпохальное рубцевание. Лондон менял шкуру. Огонь обжег и затух.
И там, во времени, был Билли в новой коже. Билли был. Он от чего-то выдохнул, и вдохнул, и передернулся от облегчения. Он был в зале.

Дарвиновские экспонаты уцелели. Билли коснулся их – одного за другим, – вытянув за спиной закованные руки. Поводил пальцами по стальной поверхности, где никогда не было архитевтиса. Из-под стеклянного колпака наблюдал мнемофилакс. Костяная голова следила за каждым движением.
Ничего не пропало. Билли думал именно так.
Билли знал со странной точностью, что во время всех недавних приключений, подробности которых казались слегка расплывчатыми, в этом зале никогда не было гигантского криптида. Ангел памяти перекатился на крошечном основании и покачал головой-черепком. Билли рассмеялся и сам не понял почему. Где-то был пиромант – живой и ждавший свою дочь, потому что никогда не было никого, кто мог бы взять ее в заложники. Время все еще казалось слегка незажившим. Угроза, которую Билли одолел в этом зале, – а она была пагубной, – никогда никого не касалась и не существовала. Он смеялся.
Небо стало другим. Билли чувствовал это через крышу. Другим в отличие от того, каким было. Пропал надрыв. Конец света, истинный финал оказался всего лишь одной весьма маловероятной возможностью из многих.
Не хватало деталей. К этому моменту, после всего пережитого, Билли уже хватало смекалки, чтобы знать, что это может значить. На истории остался ожог. Еще чувствовалась гарь. Билли определенно произошел от обезьян, а изначально – от рыбы в море.
Он встретился взглядом с мнемофилаксом в другом конце зала – глаза в глазницы. Хотя у ангела не было лица, чтобы сокращать мускулы, Билли сказал бы, что тот улыбнулся в ответ. Он ворочался и писал крохотными пальчиками на внутренней стороне стекла – Билли не понимал что. Ангел открывал и закрывал рот. Он был памятью. Он качал головой. Он поднес тонюсенький костный палец к несуществующим губам. Маленькие кости отпали, череп осел на пустоте, и ангел стал пробиркой и мусором от экспонатов.
Билли сидел на стали, где никогда не было гигантского моллюска. Сидел так, словно он сам экспонат. Гадал, что за жгучая опасность не победила. Ждал, когда случится что-нибудь, кто-нибудь.
Наконец в зал пришли Бэрон и Коллингсвуд. У них не пропал коллега, аккуратно подумал Билли. У них никогда не было в команде третьего, хотя они часто стояли ближе друг к другу, ближе к стене, словно сбоку находилась еще одна сущность. Они помнили достаточно, и они знали, что что-то случилось, что-то закончилось.
Билли встал и помахал руками в наручниках. Копы пробрались по разбитому стеклу, разлитому консерванту, разбросанным останкам экспонатов – разбросанных никем.
– Билли, – сказал Бэрон.
– Теперь, кажется, все хорошо, – сказал Билли. Они молча таращились друг на друга. – Где Саймон?
– Ушел, – сказала Коллингсвуд. Посовещалась с Бэроном. – На хер. – Отстегнула браслеты Билли.
– Какое еще преступление? – сказал Билли Бэрон. – Ты чуть не поступил ко мне на службу. Какое животное? Здесь никогда ничего не было. – Он ткнул большим пальцем в дверь. – Вали, – сказал он не без дружелюбия. Билли медленно улыбнулся.
– Я бы не… – начал он. Коллингсвуд перебила:
– Пожалуйста, – сказала она. – Пожалуйста, просто сдристни. Тебе уже предлагали работу, и ты отказался.
– Какими бы ни были обстоятельства, – сказал Бэрон.
– Может, нам и не хватает человека, – сказала Коллингсвуд, – но нам всегда не хватало человека. – Она принюхалась. Задумчиво пригляделась к Билли. – Ожоги плохо зарастают, – сказала она. – Всегда остается стремный шрам. Но тут уж ни хрена не поделаешь, Билли.
Билли протянул руку. Бэрон поднял бровь и пожал. Билли повернулся к Коллингсвуд, стоявшей у стены. Она помахала.
– Ох, Билли, Билли, Билли, – сказала она. Улыбнулась и подмигнула: – Ты да я, а? Чем мы только не занимались? – Она быстро послала ему воздушный поцелуй. – Увидимся. До следующего апокалипсиса, а? Я знаю таких, как ты, Билли. Мы увидимся . – Она кивнула на прощание. Он решил подчиниться.

Билли шел по коридорам – маршрутам, которые знал сердцем, по которым не ходил неделями. Он не торопился. Вышел из Центра Дарвина и вернулся в ночь, еще не отошедшую от сражений, похищений и еретических пророчеств, но все более – эпически – робкую , не понимающую собственных страхов, не знающую, почему она казалась последней, хотя она, очевидно, не последняя и никогда последней не была.

В аквариумном зале Бэрон строчил в блокноте.
– Ладно. Как на гребаном духу – понятия не имею, что писать в рапорте, – сказал он. – Приступим, Коллингсвуд? – Он говорил деловито и не отвечал на ее взгляд.
Она помолчала перед тем, как ответить.
– Я подаю на перевод, – сказала она. Встретила его шокированный взгляд. – Пришло время для новой ячейки ОПФС, босс. «Босс», – она изобразила кавычки. – Я иду на повышение. – Коллингсвуд улыбнулась.

Часть седьмая
Герой = бутылка

82

В тихом месте у остановок вдоль рельсов, прорезающих город, стояли старые статуи. В затянувшийся момент урбанистской сентиментальности они стали пенсионным направлением для более не почитаемых и не нужных памятников. В них-то и спал Вати. Это знали только его друзья.
Он прокрался из распятия Мардж после конца неопределенной катастрофы, которая так и не случилась. Он спал как проигравший. Лондон спасен от той угрозы, от которой он помог его спасти, – если угроза вообще была, – но его профсоюз потерпел поражение, и новые контракты стали кабальными, феодальными. Билли радовался, что Вати проспит самое худшее, хотя, когда тот проснется, он еще будет бичевать себя и начнет перестраивать движение заново.
– Тебе грустно? – спросила Сайра. Она сидела напротив. Они были вместе в его квартире. После всей этой ночи, после всего этого он нашел ее. Ему требовалось побыть с кем-то, кто видел что бы то ни было, что видел он.
Первой он позвонил Коллингсвуд. «Отвянь, Хэрроу», – ответила она довольно миролюбиво. Он услышал визг помех, напомнивший воодушевленный голос свиньи, и она положила трубку. Когда он попытался набрать опять, его телефон стал тостером.
– Понял я, понял, – сказал он. Купил новый телефон и больше ей не звонил, но нашел Сайру. Это было нетрудно. Она сохранила усвоенные знания, но уже не была лондонманткой. В основном пользовалась своей остаточной похмельной фишкой, чтобы скатывать в пальцах кусочки Лондона, пока не получались сигареты, которые она и курила.
Оба сомневались в подробностях. Они видели штурм моря – но ради чего, они не помнили. «Грустно?» – спросила она. Она говорила с Билли нерешительно. Стеснялась этой темы, несмотря на все проведенное вместе время.
– Не очень, – ответил он. – Я никогда его не знал.
«Он» – это тот, кто умер: ранний Билли, первый Билли, Билли Хэрроу, телепортировавшийся из дома моря – где они все были по причинам, которые помнились, но не совсем четко. Его распылило меньше чем на атомы.
– Он был смелым, – сказал Билли. – Он сделал то, что должен. – Сайра кивнула. Ему не казалось, что он хвалит себя, хотя и понимал, что он – этот Билли – должен быть смелым в совершенно, ровно такой же степени, что и его предшественник.
– Почему ты… он… это сделал? – спросила она. Билли пожал плечами:
– Не знаю. Ему пришлось. Как сказал Дейн —…Ты помнишь Дейна? – Дейн умер. В этом Билли был уверен. – Сказал до того, как до него добрался Гризамент. – Гризамента тоже больше нет. – Есть многие, кто путешествует точно так же без всяких задних мыслей. Это проблема, только если знаешь .
Все зависит от того, как на это смотреть, беспокоит ли тебя, что путешествие всегда кончается летальным исходом.
– Я все пытаюсь себя подловить, – сказал он. – Пытаюсь неожиданно проверить, помню ли я то, что должен был помнить только он. Первый. Секреты. – Он рассмеялся. – Всегда пытаюсь. – Билли не чувствовал себя хозяином воспоминаний, которые унаследовал, когда родился из молекул воздуха в аквариумном зале несколько дней назад, при умирающем конце катастрофы.
«Я скучаю по Дейну», – подумал он. Он не был уверен ни в чем конкретном о Дейне – даже, собственно, в том, что скучает по нему; но когда бы Билли об этом ни думал, ему всегда было очень грустно из-за того, что с Дейном случилось то, что случилось. Он заслуживал лучшего.

Когда в дверь позвонили Мардж и Пол, Билли пригласил их войти, но они остались на тротуаре. Он вышел. Это было заранее оговоренное прощание. На тот момент все друг с другом вели себя осторожно.
Пол был в своей старой куртке. Уже чистой и зашитой. Она никогда не будет выглядеть новой, но зато выглядела неплохо. Царапины на лице заживали. Мардж выглядела как всегда. Они поприветствовали друг друга неловкими прочувствованными объятьями.
– Куда отправитесь? – спросил Билли.
– Еще не знаем, – сказал Пол. – Может, в деревню. Может, в другой город.
– Серьезно? – спросил Билли. – Серьезно? 
Пол пожал плечами. Мардж улыбнулась. Каждый раз, когда Билли говорил с ней с тех пор, как спас от чего-то там историю, она чувствовала душевный подъем – тем более теперь, когда больше узнавала о мире, где живет.
– Ерунда, – сказал Пол. – Думаешь, боги живут только здесь? – Он улыбнулся. – От них теперь никуда не деться. Куда ни плюнь – везде бог.
Однажды Билли и Мардж собрались посидеть, и в эти эмоциональные часы он поведал, что случилось с Леоном, о его смерти от рук Госса и Сабби – части большого сюжета, детали которого по-прежнему оставались весьма лакунизированными. Неправильные, рваные края подробностей фрустрировали их обоих.
– Можешь спросить спину Пола, что случилось на самом деле, – сказал тогда Билли. – Это был план того ублюдка. Кажется.
– Как нам это сделать? – спросила она. – Да и что, думаешь, он сам что-то знает?
В ересипольском крыле Лондона еще оставались те, кто подчинялся Полу, будто он Тату, но немного. Большинство не знало подробностей, но знало, что он уже не тот, кем был. Теперь Пол стал свободным радикалом, блуждающей тюрьмой смещенного царька. Армию Тату разбили и рассеяли после недавнего спутанно-смутного почти-апокалипсиса.
– Как нам это сделать? – повторила Мардж.
За ними не следили, на всех улицах не было никого, кто бы обращал внимание. Пол вынул рубашку из-под ремня, обернулся и показал Билли кожу.
Глаза Тату панически расширились и сузились, когда он попытался заговорить. Словно Билли станет его уважать или слушать. Внизу спины Пола добавили больше чернил. Ему намалевали швы и заштопали рот былого криминального авторитета. Билли слышал «ммм-мммм-ммм».
– Было непросто, – сказал Пол. – Пришлось искать рукастого татуировщика. И этот пытался дергаться, поджимать губы и все такое. Долго сидели.
– Не прельщает удалить его совсем? – спросил Билли.
Пол заправил рубашку. Они с Мардж улыбнулись. Она подняла брови.
– Если достанет, я его ослеплю, – сказал Пол. Садизм? Правда? Билли не сказал бы. Правосудие? Сила.
– Ты никогда нам не расскажешь, что случилось, да? – спросила вдруг Мардж.
– Я не знаю , – ответил Билли. – Госс убил Леона. С этого все и началось. Безо всяких причин. – Они оставили это в силе. – Но потом Пол убил Госса. Ты сама там была.
– Убил, – сказал Пол.
– Была, – сказала Мардж. – Ладно. – Она даже улыбнулась. – Ладно. И что еще? Что еще случилось?
– Я всех спас, – сказал Билли. – И вы тоже.

– Берн у них? – спросила Сайра.
– Кажется, арестовали за дом моря. Надо было показать океану, что мы извиняемся.
– Даже если это сделала не она?
– Даже если.
– Я слышала, море уже наполняет новое посольство.
– Я тоже.
Квартира Билли снова стала его. Он не знал, что об этом думать, часто в удивлении прохаживался по коротким коридорам. (Конечно, она не стала снова  его. Его  она никогда и не была – он унаследовал ее от своего идентичного тезки. И он сам не знал, зачем продолжает ковыряться у себя в мозгах этими маленькими мысленными проверками.) Они выглянули на улицу. Был почти конец года.
– Какой это был год? – спросила Сайра. – Год чего? Этот, который кончается?
– Не знаю, – сказал Билли.
– Год бутылки.
– Это всегда  год бутылки.
– Год бутылки и какого-то животного.
– И это всегда год вот этого самого.
Значит, такая теперь Вселенная, да? Билли напрягся – и может, показалось, может, причуда его позы, но за окном как будто замерла летевшая птица, на полдоли секунды. Сайра видела. Подняла бровь. Люди все еще родственники обезьян. В этом новом старом Лондоне могло случиться что угодно.
Билли смотрел на город, который был не тем, каким он видел его в последний раз сквозь стекло. Теперь Билли жил в Ересиполисе и будет знать, когда придет и не случится следующий Армагеддон. Теперь он пил в других барах и узнавал другие новости.
Он сделал глоток вина и налил еще себе и Сайре. Это год бутылки, думал Билли, год замаринованных часов и минут, – думал, сжимаясь и чувствуя, как колеблется время, словно он берет его за горло. Это снова год бутылки.
Он соприкоснулся бокалами с Сайрой. Это не год чего-нибудь там еще. Так что .
Мир снова приближался к концу – естественно, всегда приближался. Но, может быть, уже не так панически. Не в такой агонии. Билли не стал ангелом памяти – для этого он был слишком человеком, – но в своем нынешнем положении он понимал ангел-памятство. Скажем так. Нужно ли ему еще защищать историю? Лично ему казалось, что улицы уже не истощенные.
Снаружи на них смотрело небо. Билли был за стеклом.